Маленький принц и его припадочный Лис

      Последнее, что я слышала — странный щелчок, после чего темнота поглотила меня полностью. Тепло, темнота и тишина. Полный покой, умиротворение и никаких надоедливых мыслей...       Холод пришел внезапно. Мои ноги и руки внезапно стали ледяными, а в горле пересохло. Знакомое отвратительное ощущение заставило меня дернуться. Что-то холодное едва-едва касалось моей груди, отчего я нервно дёргалась и корчилась. Я задыхалась. Всё мое тело было напряженно, но рук и ног я не чувствовала. Кожа стала твёрдой из-за покрывших меня мурашек, будто чешуя динозавра. Мои бёдра склизкие, мое лицо тоже в каком-то мерзком дерьме... Я не кричу, не могу кричать. Лишь издаю жуткие хрипы, пытаясь сделать вдох.       Когда я открыла глаза, то ничего не видела, только серое небо, тёмную землю, и что-то чёрное перед собой. Какая-то тёмная фигура тащила меня за ногу по земле, по камням, по грязи. Она как-то жутко кряхтит и вдруг начинает рыдать, странно хлюпая носом. Вся моя грудь и живот были исцарапаны ветками и камнями, я оставляла кровавый след на грязи.       Боль была жуткая, но я испытывала вещи гораздо хуже этого.       Страх накатывал волнами, то приливал к лицу, то отступал, оставляя после себя мерзкую слабость. Мы оказались на какой-то дороге, и двинулись по ней. Вернее оно двинулось. Спустя какое-то время я увидела забор, за которым виднелись могилы и памятники. Кладбище. Прутья были очень широкими. Не без труда, но человек смог пролезть сквозь них, а вот когда пришла моя очередь, то я почувствовала что застряла посреди железа. Меня всё тянули за ногу, но я болталась тряпичной куклой и никак не могла пролезть сквозь ограждение. Тогда меня резко дёрнули на себя, и я почувствовала, как мне сломало обе руки.       Это была адская боль. Почти такая же, какую я испытывала в теле Суперби Скуало.       Я попыталась закричать, но из моей груди вырвались только странные хрипы, а человек всё продолжал меня тащить, и сырая земля комками собиралась на коже. Потом мы остановились у какой-то вырытой могилы. Мой мучитель долго оглядывался по сторонам, а потом стал пялится на меня и зарыдал еще громче. Мне показалось, что это была женщина, потому что я на мгновение заметила чёрные длинные волосы, которые прилипли к её влажному лицу. Она врезала мне по лицу куском железа и, чёрт, она сломала мне кости, и слезы хлынули из глаз сами собой. По-моему мне никогда не было больнее. Я задыхалась от боли. Она перевернула меня на живот и стала вбивать лопату в мою спину, но её так трясло, что я даже чувствовала, как дрожит лопата под моей кожей. Она била снова и снова, а я заставляла себя лежать не двигаясь, не моргая и не дыша, чтобы она решила, что закончила со мной и оставила в покое.       Я больше не чувствовала боли, только вибрирующую лопату под своей кожей. Она спихнула меня ногой в могилу и я наконец увидела лицо моего мучителя.       Освещённая лунным светом, возвышаясь над могилой, рыдая, как сумасшедшая стояла Я. Точнее моё тело из прошлой жизни. Она была полностью обнажёна, и её тело было покрыто ужасными ранами, а из живота торчал окровавленный нож. Она продолжала рыдать и шмыгать носом, а потом взяла в свои руки лопату и принялась швырять землю в мою могилу.       Это был грёбанный ужас.       Я открываю рот, пытаясь что-то сказать, но мне кажется, что я словно шепчу:       — Что ты делаешь, Настя? Что ты делаешь?       Что ты делаешь, чокнутая сука?!       Она замирает с лопатой в руках и как-то странно смотрит на меня, а после снова начинает плакать, размазывая кровь и грязь по своему лицу. Мне показалось, словно я потеряла сознание. Я просыпалась, умирая от холода, но ничего не видела и не могла пошевелиться.       Я не могла пошевелиться, потому что почти всё моё тело было уже под холодной сырой землёй. Я подняла голову и увидела свою мать, стоящую у могилы. Она смотрела на меня безжизненным взглядом и словно была не здесь.       — Мама? - мои заплаканные глаза широко раскрылись, — Мама!       — Ты сама во всём виновата, - шепчет она и поднимает с земли какой-то потрёпанный магнитофон. Нажимает на кнопку и будто сам Дьявол поёт мне:       Non ! Rien de rien       И я чувствую обжигающую боль на своей щеке.       Когда я прихожу в себя и начинаю ловить воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба, то замечаю у своего лица чёрную макушку. Кто-то только что слушал, бьётся ли моё сердце или я наконец сдохла и покинула этот бренный мир.       Человек рядом со мной поднимает свою голову, и я оказываюсь лицом к лицу с Хибари Кёей, понимая, что он как раз и спас меня от ненамеренного суицида.       Всё моё тело мокрое, а майка, что дал мне Александр, мерзко прилипла к телу. Вода с тела Хибари стекает мерным потоком, и я на какое-то время залипаю на капли, что падают на зелёную траву.       — Да что с тобой творится? — спрашивает он раздраженно и тянет за волосы, заглядывая в мои глаза. — Что за дерьмо с тобой произошло?       Я закусила губу, ощущая огромный комок в своем горле. Обещаю себе не плакать больше, но вдруг чувствую, как узел в моей груди начинает развязываться и всё то, что я держала внутри, начинает выливаться из моего рта словесным поносом.       — Это была моя вина, — начала я трясущимся голосом, — Я сама была виновата в том, что со мной тогда произошло… Если бы я тогда сидела дома, как говорила мне мама… Если бы я никуда не уехала и жила в своём сраном маленьком городишке ничего бы этого не случилось, я была бы жива! Это всё моя вина, Кёя, моя вина!       — Что за ерунду ты говоришь? — он выглядит растерянным и всё хмурит брови.       — Наверное тогда, меня не изнасиловали бы… Не издевались бы надо мной… Не тушили об меня сигареты... Они тушили сигареты о моё лицо, представляешь? Словно я вещь, а не живой человек, словно я - никто, НИЧТОЖЕСТВО... Наверное, останься я с мамой мне не пришлось бы отбирать жизнь у маленькой девочки… Наверное тогда я бы не стала игрушкой в руках Рокудо Мукуро, он бы не связывал меня, не бил и не издевался... Наверное тогда бы я не умерла — я начинала захлёбываться слезами и мне показалось, что я окончательно схожу с ума.       — Таблетки, — я слышу его голос словно сквозь туман.       — Что?       — У тебя есть какие-нибудь таблетки от этого? — он спрашивает меня, а я начинаю рыдать ещё сильнее. Он, вероятно, считает меня сумасшедшей.       — Нет, Хибари, пойми, — я всё продолжаю задыхаться и вцепляюсь в его мокрую рубашку, как в последний оплот спасения, — Эта девочка, вероятно, заслуживала эту жизнь гораздо больше чем я. Я столько херни натворила, стольким людям насрала в душу и была самым мерзким человеком, которого только может породить эта всратая земля.       — Ложь, — внезапно говорит он, а я качаю головой и мне кажется, словно я скоро сделаю дыры на его теле своими ногтями.       — Это правда! Правда! Если бы я была сильнее, то не стала бы таким куском говна. Прости, что видишь это всё. Прости меня, за то, что я существую.       Прости       Прости       Прости       Прости       Прости за то, что я живу, Тсунаёши. Прости за то, что я существую и отравляю твою жизнь.       Я хочу сказать это Тсунаёши. Нет, не так, я сильнее всего на свете хочу сказать эти слова Саваде. Но мои слова ничего не изменят и не исправят.       Я хочу показать Хибари. Показать хоть кому-то тот ужас, что мне пришлось пережить за всю свою жизнь. Хватаю его за руки, за плечи, за шею, лапаю его, словно безумная фанатка и всё пытаюсь вызвать эту сраную хрень, что поможет мне с ним поделиться своими воспоминаниями. Но ничего не происходит, у меня ничего не получается.       В один момент я обнаруживаю, как начинаю биться в истерике, и просить Бога забрать меня к себе и тогда, Хибари Кёя делает очень странную вещь. Его рука зарывается в мои мокрые волосы и начинает поглаживающими движениями опускаться вдоль всей длины. Его лоб очень горячий и мне кажется, словно моя голова сейчас вспыхнет от жара, исходящего от всего тела Хибари. Он ничего не говорит, только прижимается ко мне своим лбом и гладит меня по волосам.       Я не чувствую дикого страха или ещё каких-то отвратительных ощущений. Но мне не становится так же спокойно, как когда со мной рядом Тсунаёши или Саша. Мне просто становится.       Терпимо.       — Кого мне нужно убить? — его голос абсолютно спокоен и расслаблен, словно он спрашивает, что ему купить к ужину.       — Меня, — отчаянно шепчу я и даже надеюсь на чудо.       Он ничего не говорит и тянет меня на себя, помогая подняться на ноги, а после поднимает свой гакуран и накидывает мне на плечи. Мне не становится теплее от такого, но хотя бы моё тело защищено от ветра. Сильные руки Хибари Кёи придерживают моё ослабленное тело, когда мы идём в сторону моего дома, и я вдруг задумываюсь о том, зачем он это делает. К чему всё это, если Кёя мог просто пройти мимо и оставить меня умирать и захлёбываться водой.       — Зачем ты спас меня?       Он молчит.       — Я хотела умереть.       Его взгляд сосредоточен на дороге.       — Я не достойна жить.       Он вдруг резко отпускает меня, а после заряжает такую сильную пощёчину, что мне на мгновение кажется, словно моя голова начнётся вращаться вокруг своей оси, словно сломанный моторчик.       — Ты права. Ты – жалкое слабое травоядное, — он смотрит на меня с презрением, как господин смотрит на своего никчёмного слугу, — Но, несмотря на это ты всё ещё стоишь здесь. Здесь. Не там. Не в том месте, где страдала. А здесь. Так что хватит уже жевать сопли и жить прошлым, потому что в следующий раз я не просто дам тебе умереть, а добью собственными руками.       Я замираю на месте и смотрю на него, прислонив ладонь к щеке. Кёя снимает с моих плеч свой гакуран и, разворачиваясь на пятках, уходит прочь.       Безжизненным взглядом смотрю в спину, уходящему Хибари Кёе, и даже не испытываю раздражения. Хотя, как мне кажется, должна была бы. Он ведь не прошёл через всё то дерьмо, через которое прошла я. Единственное, о чём я думаю в этот момент, так это о том, что мне нужен психотерапевт и психиатр и пока человек, который может оплатить услуги этих умелых «мастеров» находится рядом, я должна воспользоваться моментом.       Но я не сяду на кушетку, и не буду нести весь этот бред сивой кобылы, как они потом посчитают, а буду рисовать рисунки о своих душевных потрясениях и вести дискуссию на тему того, как пережить насилие.       Но на самом деле я так не сделаю. Потому что единственное, что я чувствую сейчас – это пустота.       Сзади слышу какую-то возню и оборачиваюсь. Возле моей калитки стоит Савада Тсунаёши и пялится в мою сторону.       — Привет, — говорю я, догадываясь, что парень если и не слышал весь разговор, то кусок из контекста выдернуть успел.       — Почему ты вся мокрая? — спокойно спрашивает он.       — Упала в реку. Заразилась твоей везучестью и рухнула в воду. Похоже, ты, Савада Тсунаёши, передаёшься воздушно-капельным путём.       В моей голове это звучало гораздо забавнее.       — Почему Хибари-сан был с тобой?       — Что за допрос, Савада? — мой голос, вероятно, звучит раздражённо, потому что Тсуна вдруг поджимает губы и опускает голову.       — Я твой лучший друг. Но откровенничаешь ты с другим, — в его голосе сквозит обида и злость и я действительно чувствую себя виноватой.       — Хочешь знать, что я чувствую Тсунаёши? Я как будто таскаю на себе тяжелое одеяло. Как когда-то в детстве, играя, залезаешь в пододеяльник и теряешься там, и как дурачок топчешься на месте в духоте и силишься найти выход. Только тебе в этом пододеяльнике нужно каждый день вставать с кровати, ходить на учёбу и всем отвечать, что всё в порядке.       — Я живу в таком же пододеяльнике. Только ты этого не видишь, хотя ближе ко мне, чем все остальные. Ты видишь только свой пододеяльник и ничего более.       Ты не прав.       Он разворачивается и чуть ли не бежит к своему дому, а я зарываюсь руками в свои волосы и оседаю на землю, потому что мои ноги становятся похожи на желе.       Слышу спокойные шаги возле себя и, поднимая голову, утыкаюсь в высокую фигуру Александра.       — Ну что, ты, наконец, созрела для того, чтобы решать свои проблемы, а не смотреть на них со стороны, в немом отчаяние?       Я поднимаюсь на ноги и понимаю, что мне уже всё равно, что будет дальше. Но это не значит, что я не готова попытаться разрушить эту стену.       — Что мне нужно делать?