Маленький принц и его припадочный Лис

      Знаете, я бы хотела быть попугайчиком. Таким маленьким пёстреньким птенчиком, у какого-нибудь хмурого мужика. Типа Хибари Кёи. Я бы смотрела, как люди тонут в говне своих личных проблем, сидела бы вся такая цветастая на жёрдочке и курлыкала, забавляясь от всего вокруг. Смеялась бы над убогими людьми, что не могут летать и гордо смотрела бы сверху вниз. А при благоприятном случае можно даже насрать на их голову или на карниз. Мне даже кормить себя не пришлось бы, всё делали бы за меня обтянутые кожей рабы, унылые и хмурые, которые даже не понимают, зачем им я и какую пользу принесу. Здорово бы было быть попугайчиком, но, увы, у меня, нет крыльев и вместо лапок две бесполезных ноги.       На завтрак мне достались три святые милые таблеточки, одна от воспаления внутри меня и две других от моих проблем в голове. Последние передала моя бабушка, которая вдруг вспомнила наш ранний опыт в борьбе с кошмарами и решила вновь сделать меня своим подопытным кроликом. Но мне всё равно, по правде говоря. Я же решила бороться со своими отклонениями, помните?       Перед школой я должна была заехать в одно святое место – кабинет моего нового психотерапевта. И я сейчас не про картонную коробку и японского бомжа. К настоящему психотерапевту, с кучей корочек и дипломов и, наверняка, с высоким самомнением. По крайней мере, я так думаю. Когда я спускаюсь на первый этаж, одетая как с иголочки приличная школьница, то снова вижу Дино Каваллоне за нашим столом. Я спрашиваю, спал ли он с моим дядей, а тот краснеет и роняет свой йогурт на пол. Александр шлёпает меня по заднице, как маленькую девчонку, (и в моём возрасте это уже, по-моему, больше смахивает на домогательство, нет?) и говорит, что они спали раздельно, и чтобы я уже заканчивала с этими пидорскими шутками. Я говорю, что нет ничего плохого в том, что двое прекрасных мужчин любят друг друга и тут йогурт роняет Ромарио, который стоит у плиты.       Один/Ноль в пользу моего хорошего настроения.       К моему новому душевному другу меня отвозит Дино, который собирается после подвезти меня и в школу, так как ему всё равно хочется увидеться с Тсунаёши. Я говорю ему:       — Спасибо, тётушка, я скоро.       И захлопывая дверь машины, иду к высокому искрящемуся зданию. Он вдруг начинает орать за моей спиной, что они с моим дядей не любовники. И любопытные японцы глазеют на него с каким-то испугом.       Два/Ноль в пользу моего хорошего настроения.       Я поднимаюсь на девятый этаж и выхожу в светлый просторный холл. Мне вдруг думается, какими бывают японские психотерапевты? В том смысле, что они настолько же правильные и стереотипные, как все японцы или всё-таки они способны абстрагироваться от таких понятий, как "хорошо" и "плохо".       Секретарша встречает меня с ласковой улыбкой, как мать, которая минуту назад выпустила меня на свет и теперь заботливо прижимает к своей груди.       — Алиссандрея Россо? — спрашивает она, продолжая улыбаться.       Я киваю головой и почему-то напрягаюсь от такой доброты. Чувствую себя сраным параноиком, по правде говоря.       Она проводит меня до дубовой двери и, постучавшись два раза, оставляет наедине с внезапно возникшей тишиной. Спустя мгновение дверь отворяется и на пороге меня встречает красивая молодая женщина с чёрными, как смоль волосами.       — Проходите, — она улыбается и пропускает меня в кабинет. Я опускаюсь в кожаное кресло и пристраиваю свою школьную сумку на полу, ощущая глубоко внутри ужасную неловкость. Я всё жду, когда она начнёт задавать вопросы по типу:       «— С чем вы ко мне пришли?»       «— Что вас беспокоит?»       «— А что вы чувствуете по поводу сложившейся ситуации?»       Но она начинает с другого, совсем неожиданного для меня.       — Вспомни свою детскую игрушку, дорогая, — произносит она с мягкой улыбкой на губах и всё стоит возле кресла напротив меня.       Я на мгновение теряюсь и всё пытаюсь припомнить, когда я в последний раз вообще держала игрушку в руках. Кроме того сраного медведя из моего сна.       Он не в счёт.       — У меня была одна, очень давно, — вдруг вспоминаю я.       — Опиши её, — она кивает головой, но в своё кресло не садится, а стоит красивой куклой подле него.       — Ну, это была собака. Телесного цвета, с чёрными ушами и слишком милой для игрушки улыбкой. Его звали… Тузик, да, точно Тузик, — я усмехнулась, цепляясь за смутные образы из своей прошлой жизни.       — Откуда он у тебя появился, солнышко? — снова задаёт вопрос женщина, и я хмурюсь, стараясь припомнить.       — Мне подарил его на День Рождения брат. Он купил мне его и сказал, что теперь, я больше никогда не буду одинока, — меня вдруг передёрнуло от последней фразы, но я упрямо старалась не вовлекаться во всё это дерьмо.       — А ты чувствовала себя одинокой? — спрашивает она и в её глазах мелькает какой-то странный огонёк, будто она что-то поняла.       — Я… я не знаю, — я вдруг чувствую ужасный дискомфорт и острую потребность сбежать отсюда.       — Ладно, представь, что твой Тузик сидит в этом кресле, — она указывает на кресло, которое предназначалось ей и оставалось пустующим сейчас, — Что бы он тебе сказал, как думаешь?       Я думаю, что это дико странно. Представлять смутный образ из далёкого детства, наделять его разумом и ещё заставлять что-то говорить.       — Я не знаю, — уверенно выдаю я, и она вдруг просит меня пересесть в то самое кресло, где сидит мой образ из прошлого.       Я ожидала чего угодно, но не дурацких ролевых игр.       — Ты — маленький пёсик, любимая игрушка этой девочки. Напротив тебя сидит Алиссандрея, такая хрупкая и маленькая, совсем беззащитная, и говорит, что тебя подарили ей, чтобы она не чувствовала себя одинокой. Что ты хочешь ей сказать? — спрашивает она, а внутри меня всё холодеет и мерзкий комок застревает в моём горле, а глаза вдруг начинает щипать.       — Что я с ней… Она не одна. Что она сильная и со всем справится. Что она нормальная, — мой голос дрожит, и я даже не понимаю почему.       — А разве ей нужно напоминать, что она сильная и нормальная? Разве она сама этого не понимает? — женщина стоящая рядом со мной шепчет эти слова мне в ухо и я вдруг понимаю, что нахожусь всего в одном шаге от того, чтобы не разрыдаться.       — Да, ей нужно об этом напоминать.       — Так напомни ей об этом. Скажи, что она очень сильная и что она нормальная девочка. И что она не одна, ведь у неё есть ты. У неё есть она. И это всё, что ей сейчас нужно.       — Ты нормальная и очень сильная. И Ты со всем справишься.       Я не помню, как прошла остальная часть сеанса. Помню только, что израсходовала почти всю упаковку салфеток, и что когда я подошла к машине, Дино дико растерялся и убежал к фургончику с мороженным, что стоял неподалёку от нас.       Он купил самое сладкое мороженное, с шоколадной крошкой, и на вкус оно было, как Рай.       После того, как мы припарковались недалеко от школы, Дино с прищуром наблюдал за ребятами у ворот, готовясь, видимо прибить любого, кто меня обидит. Закатив глаза, и бросив «до вечера, тётушка», я выбралась наружу и засеменила по направлению к Кусакабе, который сегодня был назначен проверяющим. После того, как Хибари не пустил меня в школу без банта, мне пришлось-таки нацепить эту удавку на шею и быть послушной девочкой, а иначе, все мы знаем, что будет.       Савада как обычно опоздал на урок и не только он. Гокудера и Ямамото были с ним и вся троица напоминала бегунов, выигравших забег, так часто они дышали и едва не валились с ног. Тсунаёши даже не взглянул на меня, когда прошёл мимо и сел за парту рядом со мной. Между нашими руками было каких-то полметра, но создавалось ощущение, будто целая пропасть.       Первым уроком у нас была Зарубежная литература, и мы начали разбирать Гамлета, а точнее наличие у него искренних и непорочных чувств к Офелии. Преподавала у нас литературу Харукава Идзуми, прекрасная молодая женщина, которая ужасно любила горячие дискуссии между учениками и поэтому часто натравливала их друг на друга, чтобы устроить шоу. В качестве героев сегодняшнего представления она выбрала Гокудеру Хаято, самого взрывного парня, как мы с вами знаем, и… меня.       — Хаято-кун, как, по-твоему, Гамлет любил Офелию? — говорит она, улыбаясь и поправляя очки. Все пялятся на Гокудеру, потому что знают, что со словом на букву Л точно не к нему. Он любит только свои сигареты и Саваду Тсунаёши. От этой мысли я тихо хихикаю и буравлю его спину внимательным взглядом.       — Нет, — хмуро выдаёт парень.       — Почему? — скалится Идзуми-сенсей и в её маленькой головке, вероятно, больно кусаются тараканы.       — Я могу получить другой вопрос? — вдруг вспыхивает парень.       — Вы, нет, а вот Алисс-чан, да, — она обратила не только своё внимание, но и внимание всего класса на меня и я вдруг затушевалась.       — Алисс-чан, почему, по-твоему, умерла Офелия? — спрашивает она.       — Она утонула, — пробормотала я.       — Хорошо, — кивнула преподаватель, — Как же так получилось, как она утонула?       — Это... это был несчастный случай, — тихо сказала я, не обращая внимания на то, что Савада таки обратил на меня своё внимание и сейчас внимательным взглядом прожигал мой висок, — Она упала в... реку.       — Нельзя сделать однозначного вывода о смерти Офелии, — послышался тихий, но глубокий голос и в классе воцарилась тишина. Хаято всё-таки решил сыграть в эту игру, похоже, сам того не осознавая.       Гокудера крутанулся на своём стуле и вальяжно раскинувшись на парте своего соседа лениво смотрел на меня.       — Вполне вероятно, что это был несчастный случай, — сказал он так же тихо, — Но я думаю, что она покончила с собой.       — Ой, как хорошо, — широко улыбнулась сенсей, переводя взгляд то на меня, то на Хаято — Ну же, Алисс-чан, ты же не думаешь, что она покончила с собой?       — Я согласна с тем, что нельзя ответить однозначно, — тихо сказала я, — Но я останусь при своем мнении...       — Она была сумасшедшей, — фыркнул Хаято, — Узнала, что Гамлет убил ее отца, чокнулась и пошла топиться.       — Это все догадки, — я пожала плечами, — Нигде не говорится, что она покончила с собой, есть лишь какие-то... Это тайна. Любой ответ на этот вопрос, я думаю, будет правильным.       — Вот тебе еще мысль: это было убийство! — прервал меня Гокудера.       — Я не буду спорить, — я пожала плечами. Еще бы, я слабый противник такому азартному спорщику, — Об этом тоже можно только догадываться.       — Чушь! — Хаято махнул рукой в мою сторону.       Класс наблюдал за нашим спором, будто за игрой в теннис, никто и слова не проронил, все молчали и, раскрыв рты, глядели на нас.       — Алисс-чан, ты не согласна с версиями Гокудеры-куна? — спросила преподаватель.       Тупой вопрос.       — Я согласна с его первым ответом, с тем, что нельзя ответить однозначно, — пробормотала я, я не хочу участвовать в этом цирке, на что парень фыркнул, — Возможно, что это был несчастный случай, возможно, что самоубийство, возможно, что ее убили... Нельзя сказать точно.       Хаято снова фыркнул, и преподаватель повернулась к нему, чтобы задать вопрос, как Ямамото громко рассмеялся:       — Должно быть, Шекспир, сейчас счастлив от того, что его произведения до сих пор вызывают такие горячие споры!       Некоторые в классе рассмеялись (должно быть большие любители литературы), включая преподавателя. Парень тем временем продолжил:       — Времени осталось всего-ничего, а я хочу рассказать о Горацио!       Но всё, что Ямамото знал о Горацио – это его имя и по итогу он ничерта нам так и не рассказал.       Когда мы встретились взглядами, я ему улыбнулась и с благодарностью в глазах, качнула головой.       Савада, сидящий за соседней партой, фыркнул, словно дикий кот, и уткнулся в книгу, как самый отъявленный ботаник, а я лишь закатила глаза и пожала плечами.       Во время обеда я зашла в комнату нашего клуба. Сегодня здесь было пусто, потому что все ребята, как обычные школьники, хотят тусить на большой перемене где-то в другом месте, но не здесь. Но это место вызывало во мне тучу воспоминаний, а когда я увидела на доске надпись «Президент, мы скучаем!», то вообще чуть не разрыдалась. Мои орлы!       На своём рабочем столе я заметила корзину с высокими цветами. Подойдя поближе, я увидела, что это цветущий чеснок, который мне уже третий раз оставляет Хибари. Я усмехаюсь и всё пытаюсь понять, что же пытается донести до меня Кёя, но взглядом натыкаюсь на записку, которую он оставил возле цветов. Красивым почерком была написана всего лишь одна фраза:       «Мне всё равно, что ты душевнобольная».       Охуеть, Кёя, вот это комплимент!       Я почему-то улыбаюсь и обхожу класс, трогая каждую вещь, как ностальгирующая старушка. Последнее, чего я касаюсь рукой – моя белоснежная скрипка, раритет из самого детства. Я улыбаюсь и вспоминаю все моменты связанные с ней, всю боль и слёзы от полученных тумаков и затрещин.       Боже, это было прекрасное время.       Позади меня хлопнула дверь, и я резко развернулась, заметив стоящего в проёме Александра.       — Сыграй, — внезапно говорит он.       — Что? — я замираю на месте и смотрю на него тупым взглядом.       — На скрипке. Сыграй на скрипке. Ты ведь не зря училась. Я хочу, чтобы ты сыграла свою душу, показала всё, что бушует у тебя в голове и под рёбрами. Я хочу услышать, как поёт твоя душа, Дрея, сыграй, — спокойно говорит парень и облокачивается на парту в центре комнаты.       — Но… Сейчас же день и… все услышат, — тушуюсь я и мне почему-то становится некомфортно. Прямо как сегодня на приёме у психотерапевта.       — А тебе не плевать? Играй.       Все ребята на улице, вдруг думается мне.       Коридоры пусты и никто меня не услышит.       Верно?       И я играю*, играю и словно танцую на своих костях. На обломках моей прошлой жизни. Всё это кажется мне безумно глупым поначалу, пока я не отсеиваю всё, кроме чувств, которые душат и разрывают меня на куски. Пустующие коридоры Средней Намимори наполняются отчаянным воем моей скрипки. А я пляшу. Пляшу на костре своей боли, отчаянья и одиночества. Чёрт. Какой же одинокой я чувствую себя сейчас. И об этом одиночестве мне напоминает громкий звук, который звонко ударяется о стены и разносится по всему помещению. Мне кажется, словно меня сейчас слышит весь мир. Словно я раскрываю свою душу перед всем человечеством.       Я не верю, что это дерьмо мне поможет, но, чёрт побери, как же это прекрасно! Дать волю всей боли наполняющей моё сердце.       Мои глаза закрыты, а скрипка орёт, словно раненый кит и я даже не понимаю, где нахожусь, ровно до тех пор, пока не вытягиваю последнюю ноту и не слышу хлопки.       — Это было потрясающе, — говорит Реборн и хлопает в ладоши, а я замечаю ребят, застывших в дверном проёме.       — Чёрт, да ты второй Паганини, - впервые мне улыбается Хаято, и я думаю, что всё это сон.       — Я даже чуть не заплакал, - весело смеётся Ямамото.       Савада смотрит на меня слишком серьёзно и вдруг говорит фразу, выбивающую из меня весь воздух:       — Ну что, теперь тебе проще дышать под своим пододеяльником?       Я швыряю скрипку на стол, совершенно не заботясь о её сохранности, и висну на шее у Тсунаёши, крепко к себе прижимая. Он на миг теряется, а после, обнимает меня в ответ, и я впервые за долгое время чувствую себя счастливой.