Чувства на словах

      Они сидели тут вдвоём: только немец и Совет. Свеча, огонь и бумага с чернилами. Здесь и сейчас идут договоры о заключении союза или ненападения, в будущем называющийся пакт Молотова.       Сторонник нацизма не любил априори две вещи: коммунистов и евреев – вещи, ведь именно этим он их и считал. Безжалостный, он вознёсся на Олимп Европы в '39 году и с тех пор, вплоть до '45 будет держаться на своей вершине, иногда падая ниже, иногда подпрыгивая на хрупком конце высокого трона выше. Совет не был глупым и понимал, что этот пакт не будет вечным, что ему судьбой предначертано сначала падать в своё болото, с потом подниматься длинными и долгими шагами вверх. Он ожидал войны к 1942 году, к концу третьей пятилетки, и не был готов к резкому наступлению германской армии. Но тут они обсуждали свои мысли и идеи, сойдясь на том, что название «Польша» на карте Европы мозолит глаза. Бедный ребёнок будет беззащитен между армиями сверхдержав и, как не старались бы города ради своей правительницы, Польша ушла под контроль в дом Немецкого правительства до конца жестокой войны.

***

      Немец – крыса, урод по словам Советского Союза, который предал ни сколько коммуниста, сколько свои обещания и сладостные слова о том, что немецких людей не будет на землях, подчинённых Совету.       Германские полки уже были под Москвой, видели стены кремля и купола храма Василия Блаженного, но советские республики даже не думали паниковать и, раненные, стояли смирно на параде в честь Великой революции. На земле был снег, куранты били восемь утра, а на календаре было 7 ноября 1941, когда началось то, что заставит Запад ужаснуться от русского и страшится его пуще прежнего. Советский союз, под стенами столицы которого находились и шли в атаку вражеские войска, устроил парад, вместо того, чтобы укрепить город.       Падал снег, а значит наступала осень. В этот день, двадцать четыре года назад, Советский союз начал подниматься из своей лужи обречённости и грусти от положения дел при его предке ввысь. Коммунист стоял ровно, смотря на то, как тринадцать республик социалистического строя что-то обсуждали между собой с отчаянным видом. Эти дети, итак пережившие многие трудности, были потрясены падением Украины и Белоруссии: одна сейчас в руках злостного тоталитариста, другая в депрессии от потери столицы, раненная после освобождения, находится в палатах. День был хмурый, но Советский союз не мог отчаиваться, ведь тогда ослабнет и республики, и народ, и уже падшие в глазах Союзники.       Российская республика подёргал край шинели отца и, когда он опустился на одно колено, спросив в чем проблема, грустно посмотрел и самым невинным голосом сказал:       – С Украиной всё будет хорошо? Она вернётся?       Коммунист сдерживал эмоции и спокойно пролепетал, чтобы Россия посмотрел влево.       – Смотри-ка, мой юный товарищ, – он, присев на землю, усадил на колени сына, – эти люди – Герои. Они идут защищать свою Родину и честь мою, – он снял с себя шапку и надел её на республику, – и твою. В будущем, когда Москва будет твоей столицей, ты будешь отстаивать свою честь и честь своих родных. Защищать их от бед и страданий, которые несут европейские страны с их безжалостной, звериной жизнью.       Россия посмотрел на небо, чёрное то ли от дыма от чего-то горящего, то ли сама природа сулит войне всего мира, и начал анализировать слова отца. Союз сплёл узел на завязках ушанки, данной республике, и отпустил преемника.       – Ты понял мою ценную мысль? – Совет встал на ноги и с высоты смотрел на то, как идеальным маршем солдаты шли прямо с парада в бой.       – Да! Главное – это быть похожим на тебя и станешь мудрым и сильным. – Россия посмотрел на то же, что и отец, делая грустный взор.       – Знаешь, приятно знать, когда кто-то считает тебя мудрым и сильным, если ты позволил быть врагу под своей столицей. На Западе меня бы назвали сумасшедшим. Так я ещё устроил пропагандистский праздник, несмотря на угрозу. – Он последние секунды смотрел в спины воинов, которых наверняка больше не увидит. – Всё-таки Петроград хорошо задержал эту крысу войны.       – Не Ленинград ли, отец? – Россия потеплее укутался в полушубок.       – Петроград от имени Святого Петра. В такие трудные моменты хочется верить в человека, который достиг успеха в мирное время, а не в трудные, революционные. Никогда не думал, что скажу подобное в юбилей резолюции. – Союз посмеялся и ушел за строем, оставив Россию на попечение общей столице, мудрой и преданной, – Москве.

***

      Союз шагал по бетонному полу в знакомую комнату. Перекручивая у себя в голове все воспоминания, связанные с немецким государством, он всё больше и больше осознавал, насколько его политика в отношении других в начале войны и чуть перед ней была глупой и несуразной. Все, кого он призывал к союзу и сражениям на его стороне, знали, где тот обжил себе место, безопасное и надёжное, как говорится, как швейцарские часы. Подумав над этим сравнением, коммунист ещё раз посмеялся – какая ирония! – Швейцария не участвовала ни в одной мировой войне. Советский союз был сейчас на веселе, он знал, что победа уже у него в кармане, а его патриотичные подручные под Берлином. И после стольких потерь, после стольких лет ужасов они [советы] не просто оттолкнули врага со своей территории, они вошли в их город.       Он был под дверью и слышал фразы немца из-за двери. Он был на нервах, как будто понял своё поражение, что сам завёл себя в эту ситуацию крупными ошибками, и то, что теперь ему не выбраться просто будучи лжецом с прекрасным актерским талантом и связями, которые помогали ему быть на вершине. Рейх говорил что-то неразборчивое и неразумное, что-то под влиянием панической атаки. Но когда дверь скрипнула, он стал самым холодным и спокойным человеком, коего можно встретить среди всех стран и городов. Будто ничего не было, будто СССР не слышал его вскриков, будто немец ожидал встретить коммуниста в своём бункере, будто не отчаявшись, смотрел на этого человека спокойно и уверенно такой хладнокровностью, которой позавидовал бы и сам Союз, особенно после того, как смеялся в такой ситуации и в таком месте.       – Чего тебе нужно от меня? – глубоко дыша, спросил немец. Поправив фуражку на глаза, он продолжил, – Вам, союзникам, не обязательно сейчас меня унижать. Вы сдавали Италию, и в Европе главным остался я с истинным режимом государства.       Союз посмеялся.       – Прямо все союзники? Да они с тобой охотно соглашались, пытались дружить и, как звери, кидали тебе в жертву более слабые страны. Чехословакии, думаю, было не очень приятно сначала от того, что ты отобрал Судетскую землю, а потом и все владения. Чехословакия – страна славянская, а я кровных братьев в беде не брошу, сечёшь?       – Твой грозный видок не даёт сомнений: огромный шкаф в два метра ростом, плечи полтора и взгляд маньяка. Я то думал, что я тут монстр, нагоняющий ужас своими действиями. – Он присел и приготовился к долгому разговору. – Сечёшь? – дразня Союза, сказал, – подверг своих же республик, своих же детей опасности и повесил это на меня. От твоих действий пострадало больше украинских зданий, чем от меня на этой территории. Помнишь, как ты заложил бомбы под строения Киева, чтобы меня устранить, зная, где я останавливаюсь в захваченных городах; так я знал, что ты свалил это на меня, хотя я по сути город спасал, а не бомбил, – он чокнул языком. – «Доброе Советское правительство любит тебя», так, да?       Советский союз стоял в позе Наполеона и смотрел на него. Все его представления о глупости этого государства пошатнулись. Этот лис – актёр, умеющий мастерски подгонять себя под нужный образ. Когда ты не хочешь или не можешь нести ответственность, ты притворяешься недалёким, пока глупец же станет возникать как знающий.       – Давай короче и проще для всех: союзников, Оси и нейтралам. Возьми и пульни это себе в лоб, – из кармана военных штанов коммунист вытащил револьвер, – умрёшь не от рук своих злейших врагов. Даже под страхом смерти, мук и насилия над собой сохранишь неприкосновенность и важность, истинность и чистокровие, как ты и хотел, да? – Союз насмехался, а Рейх рассуждал и взвешивал. – Лучше заберёшь свою жизнь сам, но не отдашься грязным предателям. Гордо, – он сделал паузу, – в твоём стиле.       Немец постукивал своим высоким сапогом по бетонному полу какой-то ритм и начал оглядывать все стены, все предметы этой комнаты, вспоминать все его идеи и мысли, и его охватывало уныние. Но не жалость того, что ему придется сдаться, а того, что он подводит Японию и он сделал так мало. Если и гореть в аду, то забрав с собой всё, что обхватишь руками.       – Ты презираешь союзников? Ты не хотел сотрудничать с животными низкого сорта, особенно после того, как они не верили в тебя в начале твоего пути. Произнося такие мысли по поводу меня, по поводу того, как я буду выглядеть в глазах других, ты должен был подумать и о себе. Такие выводы можно сделать и про тебя. Мы все прекрасно понимаем безнадёжный проигрыш стран Оси и вашу победу. Мы знаем, что ты станешь героем с большим именем, будущим этого мира. Но, подобно всем нам, странам, ты будешь и прошлым. Ты совершишь много полезного для потомков, но какой на это будет смысл, если твои дети не продолжат твое дело, и оно будет признано жестоким, дурным и деградирующим? – Он выдержал паузу. – Ты пойдешь со мной? Мы, я и ты, не самые глупые отродья в этой войне и, если этот чёртов загробный мир и есть, то мы бы могли вести логические и тактические баталии там. – Союз скривил нос то ли от упоминания мысленного мира по ту сторону, тесно связанного с религией, которую, будучи светским государством с явным, но не подтверждённым атеизмом, не любил; то ли от противной идеи того, что он и сам Третий Рейх могут вести психологические игры в одиночку, Союз считал скучным то, что никто и никогда не ворвётся в его планы, когда те идут хорошо, победить немца будет слишком просто. – Давай я пущу пулю себе в лоб, и ты сделаешь тоже самое. Я поистине буду рад, что со мной умрёт не просто человек, а великая держава, которая достойна находится в одном помещении с арийцем и вести с ним разговор. Что скажешь?       Коммунист, которого всей душой презирал немец, которого считал главной проблемой, теперь в его глазах достойный. Советский союз решает подумать над своим решением меньше, чем обычно. Все его действия до этого были чёткими и слаженными благодаря тренировкам. Но тут у него нет времени. Сколько же у него времени на все: стать главным, расчётливым, опытным. Подумав, смотря в пол Фюрербункера, он согласился, подав оружие, коие держал почти со входа, немцу.       Рейх взял револьвер и посмотрел на него с неоднозначной реакцией. Он всё ещё не был полон уверенности в том, что заберёт с собой хоть что-то, кроме позора и презрения своего народа и наследников, на тот свет или в пустоту. С Советским Союзом у него были особые отношения, которые падали то в сторону врагов, то в сторону товарищей. В конце концов, они останутся врагами для истории.       Немец поднёс орудие ко лбу и нажал на курок. Последнее, что он видел – нарастающая улыбка на лице СССР, и он понял, что в этой битве, последней и самой важной, битве за жизнь и честь, он проиграл с огромным позором. На Совета не попало ни капли немецкой крови от смерти главной проблемы Европы, и он был чист. Развернувшись, он спокойно, настукивая обувью ритм какой-то армейской песни, пошел в сторону.       Через пару дней четыре сильнейшие державы мира войдут а Берлин, а на здании Рейхстага будет развиваться красное знамя с серпом, молотом и звездой. Союзники узнают, что немец был в момент смерти с СССР и будут шантажировать последнего, но Совет не будет поддаваться. Он знал, что даже самый эгоистичный и безжалостный человек в Европе считал Союза достойным. Коммунист любил тешить себя самолюбием.

_____

Слово «любовь» не передаёт всех чувств: негативных, позитивных – по отношению к человеку