Я боюсь

      Коммунальные квартиры не слишком различаются между собой. Их темные узкие комнатки напоминают подземные переходы середины девяностых — заставленные всяким хламом, с высокими, теряющимися во тьме, потолками, покрытыми паучьими тенетами. Но больше всего они похожи запахами — извечный борщ, чеснок и подгоревший лук, начавший скисать забытый суп на плите или подоконнике, коричневые от прикипевшей со временем махровой гари конфорки.       Колченогие столы, всех размеров и форм, выстроенные не по ранжиру, прикрытые разноцветными прямоугольниками порезанной клеенки. Разнокалиберные стулья — словно из разных наборов конструкторов — от ободранных деревянных монстров до тонконогих изящных венских когда-то красавцев.       И непременный атрибут почти каждой кухни — небритый заспанный мужик, с философским видом разглядывающий стоящую напротив бутыль финской водки. На выдранных из журнала листах два вида колбасы — сырокопченой и обветренной вареной, покромсанный неровными кусками крошащийся черный хлеб, пожелтевшая и подсохшая, похожая на дохлого червя, полоска обсыпанного солью сала.       — Будешь? — мутная граненая рюмка обтирается рукавом и придвигается в мою сторону. Не дожидаясь согласия, мужик выплескивает в нее порцию огненной воды и выуживает из трехлитровой банки, прямо пальцами, скрюченный тяжелой жизнью огурец.       Огурец пахнет укропом и перцем, на дне банки плавает взбаламученный сор из смородиновых листьев, семян и обломков укропных зонтиков, но я беру предложенное и поднимаю рюмку.       — Ваше здоровье.       Водка теплая, а я голодный, и на пустой желудок даже эти жалкие недопятьдесят грамм ударяют в голову так, словно залпом опрокинул пол-литра. Но стараюсь не морщиться, закусываю сырокопченой, игнорируя остальные угощения — колбасу, как и водку, я принес сам, и потому могу быть вполне уверенным за их свежесть.       Наверное, я просто слишком предвзято отношусь ко всей ситуации, нагнетаю обстановку, как говорит Марк. Но неприятие сидящего передо мной мужчины накладывается на среду его обитания, и я чувствую, как злобное бешенство снова поднимает свою змеиную голову.       — А ты кто? — мужчина наливает еще порцию, не забывая про меня. Спрашивает так, словно не ему я рассказал о себе четверть часа назад.       — Я — Дмитрий. Преподаватель, из университета, в котором учится Евгений.       — А, Женькин учитель, — мужчина кивает головой. Взгляд его вполне осмысленен и я не понимаю, издевается он надо мной или действительно не помнит, о чем мы говорили. — Лариска говорит, что он стипендию получает?       — Получает, — согласно киваю.       — И большую? — мужчина на время оживляется.       — Не очень, — сжимаю зубы так, что ноет не только челюсть, но и виски, а затылок знакомо простреливает острой болью. — Вам не хватит.       — Да я ничо, — мужчина опускает голову, разглядывая пустую рюмку. Заляпанные жирными пальцами стенки напоминают полоску для снятия отпечатков.       Мы молчим, думая каждый о своем. Мне его совсем не жаль, и хотя Женька рассказывал, что у отчима золотые руки, я, видя эти его кувалды, испытываю только отвращение к их владельцу.       — Дим! — Женькин звонкий голос заставляет вздрогнуть. — Я все.       Небольшая спортивная сумка в его руках кажется легкой. Взгляд серых глаз останавливается на початой бутылке и светлые брови знакомо сдвигаются. Но я почти не вижу его гнева, вижу только замазанный тональником цветущий синяк на скуле и корочку содранной кожи над бровью. Поставив нетронутую рюмку, дергаю ремень сумки к себе, преодолевая сопротивление.       Мы не прощаемся — я сомневаюсь, что нас услышат и тем более поймут. Не оставляем координаты или номера телефонов. С матерью Женька поддерживает связь и без этого, а все остальное уже не важно. В моих стенных шкафах полно места, и его вещички вряд ли займут больше одной полки. Но от мысли, что теперь он будет жить у меня, внутри отпускает и становится теплее.       Выходим из кухни, пробираемся по узкому темному коридору и вываливаемся в подъезд. Женька сердито сопит, демонстративно громко топает. Лестница широкая, хоть и порядком загаженная, и мы спокойно спускаемся бок о бок.       Стараясь вырваться вперед, Женька оскальзывается, пропуская ребро ступени, и я едва успеваю схватить его за футболку, дергая к себе. Острые лопатки упираются мне в грудь, сердце стучит, как у воробья, а короткий всхлип заставляет меня развернуть его к себе.       — Ты чего? — его глаза подозрительно блестят, рот приоткрыт, словно у птенца, и сам он весь сейчас похож на дрожащую, попавшую под непогоду, птицу.       — Ничего, — сердито дернув головой, пытается вырваться.       Кто-то поднимается нам навстречу и теперь мне понятно его желание отодвинуться. Но это еще не все, и проблема куда как глубже.       — Зря я согласился, — шепчет он себе под нос, а я облегченно выдыхаю.       — Не зря, — спустившись на площадку, тяну его к себе. — Ты ведь знаешь, что я не пью. Вернее, пью, но не так, как они.       — И что? — видно, что ему страшно. За свою короткую жизнь и небольшой опыт он уже научился не доверять никому, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы расположить его к себе.       — И все. Поехали уже домой, я от всех этих нервов жрать хочу, — обхватываю его за плечи одновременно с появляющейся на площадке пожилой женщиной.       Женька дергается, а я прижимаю его еще сильнее, тяну к себе и целую в губы прямо перед изумленным взглядом по-старчески голубых глаз.       — Тьфу ты, окаянные! Совсем стыд потеряли!       Смеясь, скатываемся вниз, выскакивая на улицу. Свежий ветер обдувает лицо и прочищает голову, выбивая короткий хмель. И хотя я понимаю, что теперь головной боли у меня прибавилось, сегодня — едва ли не самый лучший день в моей жизни.