Цветок мертвечины

      О своей жизни в приюте я предпочитаю не рассказывать, так как ничего особенно интересного в ней не было. Игры и шалости с другими детьми меня не привлекали — меня гораздо больше тянуло в хижину на кладбище, ставшую самим дорогим моему сердцу местом. От мертвых гораздо меньше шума и суматохи, чем от живых. Они спокойно спят в своих могилах и никому не делают больно… Живые дети постоянно устраивали мне всякие гадости — бросали петарды под ноги, плевали, драли за волосы, обзывали. Разве мертвые способны на такое? Даже та белая женщина, которая все это время не выходила у меня из головы, не причинила мне никакого вреда.       Воспиталки — ностальгирующие по Совку тучные пожилые тетеньки — хватались то за голову, то за сердце от моих рассуждений. Психологи делали умный вид и несли какой-то бред о детских страхах и проблемах адаптации. Меня же, естественно, никто не слушал — все лишь крутили пальцами у виска. И я искренне радовалась, когда через десять с лишком лет мучений я вышла на свободу.

***

      Как же я была рада вернуться в родные места! На кладбище ничего не изменилось — со смертью моего деда кладбище было заброшено, и больше там никого не хоронили. Но в воздухе все так же носился аромат роз и гелиотропа. Развалины склепа стояли на том же месте — наконец-то я снова вижу его поросшие мхом стены…       А вот и хижина деда. Заглянув в окно, я увидела, что за десять лет сюда так никто и не заходил — даже брошенные когда-то в спешке вещи остались лежать на полу. Все эти годы я носила ключ от хижины у себя на шее — он вселял в меня веру в то, что у меня есть дом, и что я туда обязательно вернусь. Теперь же я вставила его в заржавевший замок и открыла дверь.       Меня окутали тучи пыли, в нос ударил запах затхлости и сырого дерева. Закатав рукава, я немедленно взялась за приведение дома в порядок — жить я хотела именно здесь, вдали от шума и суеты. В ближайшей деревне я обзавелась всем необходимым, и в течение нескольких дней я усиленно работала, слушая музыку радио — пилила, строгала, прибивала, латала. Благо, руки у меня росли из нужного места — только за это я и была благодарна детдому, в котором росла. Нужно было все успеть до полнолуния, чтобы задать белой женщине все накопившиеся за эти годы вопросы…       Она пришла ко мне одним вечером. Снова было полнолуние. Несмотря на середину осени, по ночам было уже по-зимнему холодно. В русской печи, сложенной еще дедом, уютно потрескивали объятые огнем березовые поленья, сверху грелся серый полосатый котенок, подобранный мной в деревне, а я сидела за столом и читала при свете старого дедушкиного фонаря «летучая мышь», оставшегося еще с войны. Иногда я поднимала глаза от книги, чтобы посмотреть на висящие на стене фотографии — с одной из них на меня глядел молодой дед в военной форме, с другой — он же с симпатичной улыбающейся девушкой в платье в цветочек — моей бабушкой, с третьей — мои родители…       Я начала свой рассказ с того, что половину детства провела в хижине деда, среди могил и смерти, и совсем забыла рассказать о моих родителях. Впрочем, рассказывать тут особо нечего — папа пропал без вести в Чечне, когда мама была еще беременна мной. Мама была тогда на поздних сроках беременности, и ей ничего не сказали об отце, чтобы не волновать. Но нашлась же одна больная на всю голову дура, которая не умела держать язык за зубами! Далее скорая, больница, преждевременные роды, экстренное кесарево, сильная кровопотеря… Меня удалось спасти, а маму вскоре похоронили на том кладбище, где я в дальнейшем жила с дедом вплоть до его смерти, обстоятельства которой так никто и не выяснил.       Поглощенная невеселыми мыслями, я совсем забыла о книге и сидела, вперив взгляд в фотографии до тех пор, пока в печи не погас огонь, а в фонаре не выгорел весь керосин. Кромешная тьма заливала крошечный бревенчатый домик, а я все сидела и сидела, не в силах пошевелить и пальцем. Стрелки старых дедовских ходиков с кукушкой приближались к полуночи. С подоконника на меня смотрели куколка с золотистыми локонами и плюшевый мишка — единственные игрушки, которыми я играла в своей доприютской жизни. Нечто напоминающее тупую дремоту уже начало окутывать меня, как вдруг я почувствовала неприятный, но такой знакомый холод. Сперва мне показалось, что я неплотно закрыла дверь, но тут перед моими глазами возникла знакомая белая фигура. — Ты… — с трудом выдавила я из себя, не в силах поверить своему счастью. — Вот ты и выросла, деточка… А ведь ты была такой маленькой, когда я нашла тебя! — Кто ты такая? Что тебе нужно от меня? Где ты была все это время? — вопросы сыпались с моих губ, словно бисер, но вместо ответа белая женщина лишь прижала свой ледяной палец к моим губам. Я невольно закрыла глаза, и снова, как много лет назад, я ощутила на своем лбу ее пронизывающий холодом поцелуй. И снова я куда-то лечу… Снова эта белая женщина несет меня за собой в неизвестность…       Мы в развалинах склепа — там же, куда она принесла меня, когда я была еще ребенком. Но на этот раз мы были не одни — на стенах и на полу склепа сидела целая толпа призраков. Тут были все — мужчины, женщины, даже дети… От них шел холод — должно быть, именно этот холод они чувствуют в своих сырых темных могилах. Летучие мыши висели на ветках дерева, росшего у стены прямо из пола, и светили во все стороны глазами, словно разноцветные фонарики. Откуда-то доносился плач — сколько боли и горя было в нем! Кажется, я до сих пор слышу его…       Едва мои ноги коснулись земли, толпа окружила меня. Все они тянули ко мне руки, пытаясь коснуться меня, но белая женщина вывела меня на середину и произнесла: — Избранная! При этом слове все отступили от меня, как по команде и опустились передо мной колени. Я не видела их глаз — все носили плащи с капюшонами, закрывающими лицо. Но мне все равно казалось, что я чувствую на себе их взгляды и на собственной шкуре ощущаю их холод, их скорбь, их одиночество. Женщина тем временем продолжала: — Скоро раскроется цветок мертвечины — до этого времени избранная должна пройти обряд посвящения. Я привела ее сюда еще ребенком, но теперь она готова. Только ей будут доступны все тайны жизни и смерти… Нужно приступить к обряду — времени мало…