Factum Brutum Mortis

      Глубокая ночь застелила Австрию, точно бархатная скатерть. Сделалось непривычно холодно, хоть ветер и не игрался свежей, совсем недавно распустившейся листвой да не ласкал покатые крыши домов, побледневшие мерцающими пятнами от пристального взора луны. Облака перьями застыли высоко в небе, — их едва ли можно было различить, — и повисла такая тишина, что слышался стук каблуков какого-то заблудшего прохожего о брусчатку, и казалось, стоит ещё немного навострить слух, как уловишь и его дыхание. Где-то зашипела кошка, и Виктория, сидевшая на балконе, тут же вообразила как лихо выгнулась её спинка, а шерсть, представившаяся отчего-то цвета сажи, — встала дыбом.       На столике, рядом с хрустальной пепельницей, мирно лежали пионы, срезанные минувшим вечером в том самом парке, где они гуляли с Альбертом. Трюк с монетой не сработал, ведь они вряд ли вернутся туда когда-либо вместе. Виктория тут же отвлеклась от подобных дум, принявшись разглядывать пионы: они впитывали в себя влажный воздух, точно пытаясь продлить мгновения своей красоты, не дать нежным лепесткам увять столь скоропостижно.       Ей нравились такие ночи — безмятежные, кажущиеся вечными. Обычно Виктория с головою окуналась в приятные воспоминания, размышляла обо всём, что не могла высказать вслух, однако, сейчас… ощущалась лишь пустота. Быть может, именно пустота и отбила всякое желание забыться безмятежным сном?       Виктория терпеть не могла, когда ей лгали, а такого вида враньё, с которым пришлось столкнуться вчера, она ещё не встречала. Подлое и мерзкое. А ведь Виктория щедро преподнесла шанс сказать правду. Неизвестно, конечно, как бы она отреагировала на эту самую правду, но суть заключалась в том, что даже самая неприятная правда не оставляет столь липкого и вязкого осадка, как раскрытая рано или поздно ложь.       И всё же глупость… Дура она, ослеплённая дура. Ослеплённая не тем мужчиной. Но отныне всё кончено: его командировка вскоре подойдёт к концу, и он уедет в Берлин, а она останется здесь — доучиваться заключительные месяцы в Академии, а затем тоже исчезнет из Вены; покинет этот чудный город с лёгкой тоской, хоть, по сути, может вновь вернуться сюда, прогуляться по изученным вдоль и поперёк улочкам. Но… совершенно не хотелось. Она многое пережила здесь, столько чувств и эмоций испытала, посему будет лучше, чтобы всё это навсегда осталось нетронутым и не очернённым вконец в её памяти, чтобы это осело туманом на проснувшейся улице и запуталось в шелесте листьев… Всё-таки, несмотря на все эти отговорки, — почему ей не следует возвращаться туда, где когда-то было хорошо, — Виктория глубоко внутри себя ощущала, что больше не приедет. Она покинет Австрийскую столицу раз и навсегда, оставив всё пережитое за эти несколько лет там же. Налегке, безо всякой определённости и даже без будущего в роли настоящего художника. Всё-таки были вещи, непосильные ей — пришлось мысленно сознаться. Сознаться — хоть и с нахмуренным выражением лица да недовольно затушенной о дно пепельницы сигаретой.       И всё же самые яркие моменты врезаются в память настолько сильно, что помнятся ещё несколько десятилетий спустя вне всяческих искажений, то есть — детально-точно, будто произошли они не далее, чем вчера. Виктория слёту могла назвать, по крайне мере, двое подобных: переезд во Францию и рождение брата. Тогда она не до конца понимала причин переезда, — была слишком маленькой, совсем девчонкой, — потому вспоминается этот самый переезд с теплотой предвкушения и ощущением бесконечного рвения к открытию неизведанного. А брат… о милый, нежный младенец; девушка до сих пор видит пред собой его маленькое личико, ведь тогда Виктории впервые позволили прибаюкать малыша, держа собственными руками — такими огромными по сравнению с его — по-младенчески толстенькими, тянувшимися к её косам сквозь солнечный свет, льющийся из окна.       Однако запоминается не только хорошее…       Безусловно, эту странную интрижку с Альбертом она не могла трезво оценить: чудилось ей, что был он с ней честен всегда, кроме того раза, когда он назвал не ту фамилию, — что было, впрочем, ясно при его статусе и положении, — но именно эти мгновения самообмана всё равно оставались для Виктории слаще любого мёда. Но загвоздка была всё же в том, что это — самообман…       Она вернулась в постель за несколько минут до рассвета. Скомканные от попыток уснуть ещё в полночь простыни встретили её прохладной, странно бездушной гладкостью. Она легла набок, укуталась в одеяло, дрожа всем телом и сложив ледяные руки возле груди, а затем уставилась отрешённым взглядом в окно, сквозь которого пробивалась обморочная полоска света от уличного фонаря, обволакивая в мутной полутьме оконную раму и бессильно колыхавшуюся из-за сквозняка тяжёлую занавеску.       Неизведанное ранее, а оттого совершенно непонятное чувство, появившееся будто бы извне, захлестнуло Викторию с головой, и даже мягкое одеяло не способно было стать надёжным покровом, чтобы отстраниться от него. Стало неуютно и тоскливо, а думы о размытости будущего вот-вот хотели захватить её мысли, потому, чтобы провалившись в сон, избежав всяческих углублений в резкие размышления, Виктория закрыла глаза и принялась мысленно читать стихотворения — это всегда помогало.

***

      Запонка блеснула белым золотом в тусклом холоде предрассветной дымки, в которой путались первые солнечные лучи. Он ещё немного постоял у окна, устремив отсутствующий взгляд на нечёткий, сероватый рельеф домов и деревьев, а затем снова подошёл к зеркалу. Он разгладил лацканы чёрного пиджака, и руки его, контрастируя, казались совершенно бледными, точно нетронутый бумажный лист. Он погладил недавно бритое лицо и поправил волосы, а затем услышал шаги позади себя, и зеркало отразило адъютанта, не без осторожности выглянувшего в приоткрытую дверь. Плащ, оттенком схожий с влажным песком, был перекинут через предплечье, а в ладонях бережно сжимались тёмные очки и шляпа.       — Всё готово, мой фюрер, — сказал он и, после одобрительного кивка, вошёл в помещение.       — Прекрасно, — пробормотал Адольф Гитлер, приподнявший голову, дабы поправить галстук.       Адъютант помог ему надеть плащ и протянул очки вместе со шляпой, а затем, указав рукой на дверь, посторонился, пропуская фюрера вперёд.       За дверью стояло ещё несколько человек в форме, которые, завидев Гитлера, синхронно подняли вверх правые руки в знак приветствия. В ответ он лишь приподнял свою — согнутую в локте. Часть отряда двинулась вперёд, вторая — последовала за Гитлером вниз по лестнице — прямиком к заведённому автомобилю. Один из охранников открыл дверь, пропуская Гитлера в салон.       — Мой фюрер, доброе утро, — кивнул шофёр.       — Доброе.       Не начав обычную беседу, Адольф взял с соседнего сиденья свежую газету и принялся читать. Пригороды столицы мелькали за окном, постоянно привлекая его внимание и точно напоминая о значимости предстоящего дня. Этот день войдёт в историю, о нём будут знать и помнить спустя века, ведь присоединение Австрии к Германии — именно то, о чём мечтали многие жители ещё до Мировой Войны. И хоть относился Гитлер к этой стране, как к своей родине, с теплотой, но вот столица её удостаивалась по большей части прохладных воспоминаний.       Вена — город, однажды обрушивший его мечты. Город, распахнувший свои роскошные двери перед ним, тогда ещё очень юным Адольфом Гитлером, который, вопреки всем своим большим надеждам, — стоило ему только лишь переступить порог, — стал обречённым на нищету, унижение и размытое представление о дальнейшем. Разочарование, потерянность, а в последствии — апатия были верными спутниками его существования в Вене. Нынче он уже практически не мог воссоздать образ себя, рисовавшего дешёвые открытки с достопримечательностями да выбивающего ковры. Хотя и не пытался особо — предпочтительнее, чтобы тот унизительный промежуток времени и вовсе забылся, но, к сожалению, эмоции, подобные тем, что он испытывал, живя в приюте для бедных, поглощая отвратительную пищу и являясь практически — как же он не любил это слово — пролетарием, в действительности, очень сильно вклинивались в память.       Правдой было то, что какое-то время Гитлер испытывал по отношению к Вене чувство, приближённое к ненависти, но он не мог отрицать того, что именно Вена стала настоящей кузней по закалке характера. Именно она создала первые неровные витки на пути к той личности, которой он стал, однако, сейчас Адольф был абсолютно уверен, что первые ростки его нынешнего мировоззрения пробились в детстве. Но за испытания, предоставленные ему именно в этом городе, он благодарит судьбу. Теперь, спустя много лет, Вена узреет совершенно иного человека — личность, отыгравшуюся и добившуюся своего, к тому же, не прекращающую стремиться к более высоким целям.       Гитлер ухмыльнулся своим размышлениям и оторвал взор от пейзажей, мелькающих за стеклом, и перевёл его обратно на пахнущую чернилами газету. Вена, должно быть, даже не успела соскучиться. А он уже ощущал вкус неминуемого триумфа, хоть всё же и был несколько взволнован, но хорошо это скрывал, ведь никто не достоин видеть эти эмоции, коих он относил к разряду «глубоко личных». Оставалось лишь несколько часов…

***

      Виктория, нырнувшая с головой под одеяло, окончательно проснулась, когда суета на улице стала ещё громче. Сопровождаемая растерянно-вопросительной мыслью, она отбросила одеяло и раздражённо встала с кровати, направившись к окну. Отодвинув занавеску, она поморщилась от предзакатного света, хоть тот и не был слишком ярок. Внизу, на дороге возбуждённо переговаривающаяся толпа народа единодушно куда-то продвигалась. Виктория, прикрыв глаза, медленно покрутила раскалывающейся головой и тяжело вздохнула. Лениво глянув на часы, она ужаснулась: шесть вечера! Нельзя же, в самом деле, ложиться под утро, а потом спать весь день — теперь придётся расплачиваться гудящей головой ещё, как минимум, сутки!       А всё же, куда собрались все эти люди, тем более, что некоторые из них и вовсе — в национальных нарядах? Виктория крайне заинтересовалась и уже было собралась вырваться на улицу, дабы проверить, что же такого торжественного могло произойти, как в голову ударила новая волна боли, и она, схватившись за лоб одной рукой, в то время, как другой нащупывала кресло, попятилась и опустилась на мягкую обивку. Просидев так минут пять, она решила умыться холодной водой и выпить воды, что она, впрочем, и сделала. Вернувшись в спальню, она заправила кровать и тут же услышала, как к людской возне прибавился ещё и звук оркестра с очень выделяющимися барабанами, которые очень сильно отдавались болью в районе её затылка.       — Господь всемогущий! — вконец обессилев, прорычала она и, не справившись с любопытством, которое очень скоро переросло в ярость, быстро облачилась в коричневую юбку, несколько раз — из-за путаницы пуговиц и прорезных петель — перестегнула белую рубашку с жабо, а затем опрометью, несмотря на собственное бессилие, бросилась на улицу, но быстро сбавила темп, продолжила ступать неторопливо по причине настигнувшего головокружения. Она спускалась по лестнице, попутно поправляя волосы, после — надевая шляпку и натягивая перчатки. Парадная дверь была настежь отворена, впуская в вестибюль сквозняк и многоголосый лепет.       Оказавшись посреди толпы, Виктория, буквально пылающая желанием быстрее покончить со своей разведкой, нагло пробивалась вперёд, расталкивая зевак. И только лишь сумев абстрагироваться от шума, она с неподдельным ужасом заметила, что на флажках, сжимаемых рукой каждого второго встречного, красовалась символика Германского Рейха. Чем дальше — тем больше лабиринты улиц были битком заполнены ликующей толпой, а фасады домов — обвешаны флагами с одним и тем же рисунком, представляющим собой черноту свастики на белом и алом фоне. Её замутило ещё больше, а воздух будто тяжёлым ударом выбили из лёгких, и подкосились ноги, однако, упасть было невозможно, ведь нескончаемый поток восклицающих людей, в конце концов, вынес её к широкой дороге, около которой народу скопилось больше всего. Виктория, к изумлению, даже не смогла распознать, где находится.       Стоило протолкнуться чуть дальше, как Виктория, встав на носочки, узрела, кого приветствовал народ. Все взгляды были прикованы к стройно марширующим друг за другом колоннам солдат. Ускользающее за горизонт солнце мелькало сквозь единовременно взмывшие в римском салюте руки. Внезапно всеобщее ликование стихло, и повсюду пронёсся нетерпеливый, взбудораженный шёпот. Виктория, чья попытка сдуть с лица золотистую прядь не увенчалась успехом, из-за того, что прядь эта прилипла ко взмокшему лбу, настойчиво таранила стену из спин. Люди, один за другим прекращающие размахивать руками, флажками, лентами, коротко возмущались и окидывали Викторию неодобрительным взглядом, но их внимание быстро переключалось на шествие, и лица их вновь приобретали одинаково-восторженное выражение. Виктория, прикрывшая уши взмокшими то ли из-за перчаток, то ли — из-за волнения ладонями, с грозным взглядом, наконец, врезалась в солдат, выстроенных в шеренге, что разделяла горожан, смешанных с приезжими, от объектов их восторженности.       — Фрау! — с возмущением пробасил один солдат, когда она настойчиво сжала его плечо, дабы отодвинуть и встать рядом.       Он опустил правую руку и легонько, но настойчиво схватил девушку за локоть, но она замерла, устремив взгляд на подъезжающий кортеж сверкающих иссиня-чёрным глянцем автомобилей, в которых где-то восседали, где-то — стояли мужчины в форме.       — Я бы попросил! — повысил тон солдат, всё ещё стискивающий локоть Виктории, но она этого не ощущала вовсе, да и, по правде, не разобрала, что он ей там говорил.       Когда его действия стали более грубыми — Виктория, как бы вернувшись в действительность, поистине удивилась самой себе: откуда в ней взялась такая сила, чтобы до сих пор сопротивляться крепкой ладони, пытающейся сдвинуть её назад? Тем временем, автомобиль, в котором восстоял сам Гитлер — а его Виктории трудно было не узнать, к тому же — теперь — очутился уже совсем близко. Девушка заключила бы пари, что он изо всех сил сдерживал самодовольную, горделивую ухмылку, приветствуя новых своих «подданых» взмытой и зафиксированной вверху правой рукой. Кажется, Виктория была одной из тех немногих, что пришли сюда просто проверить по какому случаю устроен весь этот высокоторжественный дебош…       Чудилось, словно это был какой-то неправдоподобно-пространный сон, и она всё ещё не могла разобраться, что именно ей стоит думать по поводу происходящих сию же минуту событий. Между тем, будто бы в подтверждение реальности происходящего, фюрер повернул голову в сторону, по всей видимости, уловив на периферии зрения резкие движения одного из солдат, пытающегося оттолкнуть будто бы бессознательно сопротивляющуюся девушку назад в толпу.       И Виктория заглянула в бесстрастное лицо, и они пересеклись взглядами.       Дышать стало невозможно; звуки притупились на мгновение, но стоило ей вновь оказаться средь толкающихся людей, как они ударили по барабанным перепонкам с утроенной силой.       Было что-то неправильное во всём этом… Нечто, что заставило тревожное предчувствие медлительно, липко обволочь внутренности и, окаменев, сжать их в стальные тиски. В попытке выбраться и глотнуть свежего воздуха, Виктория, выпучив глаза, безвольно металась из стороны в сторону, толкаемая плечами… Она подвернула ногу и истошно вскрикнула от острой боли, но волшебным образом сумела удержать равновесие. Толпа беснующихся в экстазе тел казалась ей непреодолимым океаном, и она уже было подумала, что увязнет в нём навсегда, потеряет себя… Было странно и панически страшно; складывалось ощущение, будто она — единственная во вселенной, оставшаяся в здравом рассудке.       Мысль, проскользнувшая в сознании, заставила содрогнуться и отмахнуться от неё, точно от назойливого овода. Но её старания не увенчались успехом.       Те самые глаза, что она нарисовала в кондитерской по приезде в Вену, в тот самый день, когда её спас Альберт… Она узнала во взгляде Гитлера эти самые сотворённые её же рукою глаза — вот, что ввергло её в ощутимое всем телом смятение. И догадка, порождённая этой странной логикой, разразилась в её сердце раскатом грома да слезами, что обожгли щёки. Единственным, в чём не соврал «Альберт», было то, что он — национал-социалист и то, что он не женат. Виктория, пошатнувшись от усилившейся во сто крат головной боли вперемешку с рыданиями, судорожно срывающимся с губ, растолкала обеими руками сразу нескольких зевак.       Все эти разговоры, прогулки, весь этот смех и эмоции… Всё это она пережила вместе с тем человеком, которого, как ей казалось, презирала на протяжении почти всего времени, что существует в мире национал-социалистический Рейх. Всё это она испытала с воплотителем немыслимой доселе чудовищности!       — Нет! — всё же неверяще воскричала Виктория самой себе в минуту, когда пришла к дедуктивному умозаключению, при том — совсем не утешительному. — Нет!       Две полных недели она терзалась думами, потихоньку проникалась симпатией и, наконец, доверилась отнюдь не Альберту Шпееру…