Factum Brutum Mortis

      Мишель отстранил руку и вновь посмотрел на неё тем же взглядом, не поддающимся дешифровке. Эффект расслабленности от выпитого вина в мгновение испарился. Виктория неуютно поёрзала на стуле, потупила взор. Мишель пропал с поля её взора, и она погрузилась в мрачные мысли, и только голос Элизы из микрофона заставил её с удивлением поднять взгляд. Эта женщина выглядела умопомрачительно, пела прекрасно и была до ужаса счастлива.       — Виктория! Моя дорогая подруга, следующая песня — за тобой, — с ослепительной наивностью произнесла Элиза.       — Я… я не пою, извини, — тихо сказала Виктория.       — Ты не танцуешь, не смеёшься и не хочешь петь… Ну смилуйся! У тебя же просто чудесный голос! Даже не надейся, что я смогла это позабыть!       Всё это звучало ободряюще; да, как-то раз было дело, что она пела на одном из вечеров на этом же побережье, однако, в другом ресторане, перед немного другой публикой. Не то чтобы эта публика была Виктории неприятна — нет, никак нет, просто та была роднее, что ли. Здесь хорошие, открытые люди, и их Виктория, разумеется, не стеснялась. Но она не хотела петь ничего из жизнеутверждающих французских или английских песен про красивую жизнь, чудесную любовь и прочее. И снова вспомнила про Мишеля, который так же восседал на своём месте и знакомым жестом задумчивости водил пальцем по нижней губе. Брови его были слегка нахмурены. Виктория, отмахнувшись от внезапно кольнувшего чувства вины, собрала всю свою волю в кулак и гордо выпрямилась во весь рост.       — Хорошо.       Элиза воссияла улыбкой, а Виктория подошла к музыкантам, что-то тихо сказала им, они закивали, и скрипач пошёл настраивать микрофон. Поправив платье, она в который раз за вечер пересеклась взглядом с Мишелем; села за рояль. Она детально вспомнила строчки, которые, тем не менее, написаны были довольно давно. Грудь её резко поднялась от вздоха, и клавиши принялись отстукивать скорый ритм, схожий с джазовым, и рассыпчатый, шёлково-песочный голос невидимой, нежной вспышкой раздался в зале ресторана.

Я не могу заснуть, и так

бывает всегда,

Когда вновь сияет одинокая звезда;

Катится вдаль на спицах лучей

Немое светило безлунных ночей.

Смотри, смотри, огромное море:

Ты видишь точку света вдали?

Смотри, смотри, приблизилась точка:

Вот так и пропал корабль души.

      Мелодия замедлилась, принялась переливаться, будто морские волны, накрывающие одна другую.

Взгляни, это небо бездонно,

К нему прикован мой взгляд.

Страшно бескрайнее небо;

А что с высоты видишь ты?

      Виктория быстро обвела взором слушателей, и вновь её пальцы забегали быстро по чёрно-белой податливой дорожке.

Спой, спой вместе со мной

Грустную сказку — я буду с тобой.

Ты, я — вместе всегда

На чёрно-белой картинке с пожелтевшей каймой.

Гляди, гляди! Безбрежное море —

Оно несло наш корабль ветрам

Но вижу: в безоблачном небе

Парит летучий фрегат.

      И проигрыш в быстром темпе, и восхищенные взгляды присутствующих, и странный блеск в глазах Виктории, и слеза, медленно скатившаяся по нежной щеке, и ритм музыки, что как бы подстроился под слезу.

Небо в серую полоску, как туманные глаза твои.

Они закрылись навечно: страхом перехватился штурвал.

Всё случилось мгновенно — ты уплыл навсегда.

Спи, любовь моя, спи.

Я буду верно сторожить твои сны…

      Голос её чуть не сорвался и ускорился.

Ты, я, горечь, усни.

В доме совсем погасли огни.

Я расскажу тебе сказку

О слепой королеве,

Спою о немом короле…

Я поведаю сказку

О самой печальной любви.

      Не этом моменте рояль замолчал, но, по обыкновению, никто из слушателей даже не попытался зааплодировать — все поняли, что это ещё не конец песни.

Смотри, безбожное море;

Ушёл корабль за горизонт…

И вот, в предутреннем небе

Проплыл свинцовый линкор.

Плачь, плачь, ведь

обессиленный ветром,

Уснул мой ангел-хранитель

в звенящей и тёмной тиши.

      Пока все разражались овациями, Виктория незаметно смахнула слезинку и поднялась, поклонившись в благодарности. Она нетерпеливо направилась к столу, по пути выслушивая комплименты и улыбаясь всем нарисованной улыбкой.       — Будьте добры, передайте всем, что я вышла подышать свежим воздухом и скоро вернусь, — обратилась Виктория к Аннет, и та понимающе качнула головой.       — Разумеется.       Она нашарила в сумке портсигар и, взяв с собой пару сигарет да спички, совершенно трусливо сбежала на улицу. Виктория вдохнула и выдохнула душистый воздух, а затем удушливо затянулась. Она смотрела на тусклую полоску цвета лимонной цедры, распростёршуюся вдоль горизонта, внимала беспокойству моря и всё вдыхала терпкий дым. Ветер усилился и путал мысли так же, как путал волосы. Стало прохладно, и она, затушив сигарету, обняла себя, сильнее прильнув к парапету. Внезапно на дрогнувшие плечи её аккуратно лёг пиджак, хранивший тепло чужого тела. Виктория вздрогнула, но не стала оборачиваться, а замерла в неподвижности, сохранив таковую даже тогда, когда подошедший опёрся о парапет возле неё. Мишель молчал, а Виктория куталась в любезно предоставленный пиджак, тонула в нём, снова тонула в думах, и это вдруг предстало перед ней неким ритуалом, через которого она однажды словно уже проходила.       — Ночь сегодня наступает медленнее обычного, — уловила она голос как бы сквозь воду и попыталась вновь интегрироваться в реальность.       — Значит, окончательно повеяло летом, — стало её безразличным ответом. — Зачем ты здесь?       — Я тоже не ожидал тебя встретить, — он закурил. — Похоже, у Элизы знакомые найдутся в любой точке Вселенной.       Виктория усмехнулась.       — Я про другое. Зачем ты пришёл?       — Мы не видели друг друга с того скорбного дня. Пришёл… Хотя бы для того, чтобы узнать как твои дела.       — Давно ты куришь? — проигнорировав явный вопрос с его стороны, полюбопытствовала она с каким-то ехидством.       — Уже два года.       — Раньше ты корчил рожи, стоило мне закурить. А теперь сам опустился до моего уровня. Вот судьба-проказница, — они обменялись грустными усмешками.       С Мишелем она знакома уже около десяти лет через собственного брата, который, будучи ребёнком, общался с первым, скорее, не слишком близко, а почти доверительно. Сам Мишель благовоспитан, запомнился ей в особенности своим развитым не по годам умом, быстротой и находчивостью такового, что немудрено — давний знакомый из состоятельного рода, и какое-то время они семьями жили недалеко друг от друга: так и повстречались однажды.       — Ты великолепно выглядишь.       — А ты стал настоящим мужчиной.       — Время идёт. Времена такие. Я теперь не то, что курю, а даже бреюсь, — наигранно-серьёзный тон его перерос в смех, и Виктория поддержала его.       — На самом деле, я рада, что сумела скрыть свою внутреннюю потерянность, — она на какое-то время притихла. — Я не знаю что будет дальше, не знаю кем буду я. Я даже не знаю, что тебе стоит говорить, дабы избежать упреков и насмешек «за глаза».       — Ты действительно думаешь, что я способен на подобное? — Мишель покачал головой, поцокал языком и затянулся. — Нас всё же связывают некоторые обстоятельства, пускай они и прожиты довольно давно.       — Да, порой мне кажется, что они будут связывать нас всегда, — она закрыла лицо ладонями. — И знаешь, я не могу перестать метаться меж двумя мирами. Двумя плотностями. Реальностью и воспоминаниями. Господь всемогущий… ну почему? Почему ты заставляешь меня так скучать? Я не могу больше… Я тоскую. Я так тоскую.       — Как и я. Но нужно смириться, что он больше не с нами.       — Мне нравится думать, что он смотрит на нас с такой привычной, добродушной насмешкой, такой, какая была только у него. Мы встретим его?       Мишель пожал плечами, а Виктория вновь посмотрела на него. И всем своим нутром ощутила, окончательно осознала: вот он — человек, которому она может полностью и безоговорочно доверять. Который не осудит и не предаст.       — Ты больше не злишься? — она с необъятной надеждой продолжала смотреть на его профиль.       — Был бы смысл.       — Хвала небесам… — она готова была и плакать, и смеяться одновременно. — Знаешь, мне ужасно грустно. Всё, что меня окружает, не приносит никакой отрады. Хотя, представляю, как это, должно быть, выглядит со стороны: всё имеющая дамочка решила впасть в чёрную меланхолию от скуки. Но я в отчаянии, понимаешь? Я в беспросветном отчаянии. И пусть хоть кто-то заявит, что у меня нет на это права!       — Что-то произошло, верно?       Виктория уже было набрала в грудь побольше воздуха, как была прервана стуком каблучков за спиной; обернулась — это сквозь полупрозрачный тюль выпорхнула Элиза.       — Виктори, Мишель! Десерт уже подан. Мы вас ждём.       — Сейчас будем, — Мишель стряхнул пепел, и он сероватой россыпью приземлился на брусчатку. — Только докурю.       Вздохнув, Виктория приосанилась и развернулась, наблюдая, как Эльза скрывается в ресторане.       — В танце ты мне отказала… — он откинул сигарету, и огонёк её померк в темноте. — Как насчёт прогулки после окончания ужина?       — Да… Полагаю, она необходима нам обоим. Пойдём?       Десерт был волшебный. Горячее шоколадное суфле обжигало язык, а боль от этого делалась приятной, благодаря кусочку, отломленному серебром ложечки от шарика мороженого. Виктория, прикрыв глаза, позволила себе отдать всю себя в невидимые руки ароматного, хрустяще-сладкого удовольствия. Элиза с мужем предложили довезти её до дома, когда все прощались, но, не дав девушке ответить, Мишель сказал:       — Мы с ней договорились, что я довезу её.       — Да, — улыбнулась Виктория. — Спасибо большое за приглашение, за ужин и за прекрасный вечер.       Они обнялись, поцеловались, попрощались с новообретёнными знакомыми, а затем Виктория пошла вслед за Мишелем, который уже успел прихватить с собой непочатую бутылку вина.       — Ты собираешься ещё пить?       — Да, но сначала мы доедем до твоего дома. Затем прогуляемся по берегу. Ветер стихает.       Виктория мысленно, пускай и с толикой горечи, улыбнулась — как же хорошо она помнила такую манеру общения — и пошла звонить брату, чтобы тот за ней не ехал.       Они сели прямо на песок, расстелив какое-то покрывало, что первое попалось под руку Виктории, когда она заглянула в уже спящий дом. Мишель открыл вино и протянул ей бутылку.       — Надо было захватить бокалы…       В ответ от лишь махнул рукой, как бы говоря: «кого тут стесняться». И они сидели друг подле друга, ощущая под собой ещё не до конца остывший песок сквозь тонкую ткань покрывала, окружённые ночными звуками да шумом прибоя. Виктория долго пребывала в молчании, слушая отвлечённые рассказы Мишеля о его путешествиях в Швейцарии. А потом почти на одном дыхании рассказала свою историю недавних дней. Она сочла это действительно необходимым, иначе накопившиеся эмоции рано или поздно сожгли бы её изнутри.       — Ну ты впуталась, дорогая, — потушив о песок сигарету, протянул он задумчиво. — Гитлер — очень серьёзный экземпляр; с ним шутки плохи. А ты много шутила. Но и он воду намутил. Альберт, затем… ещё раз Альберт.       — Да… Вся эта ситуация, в принципе, представляется театром одного актёра. Но в своих действиях он видел притворство, как единственный выход. По всей видимости, он не думал, что всё зайдёт так далеко.       — И что ты окажешься умнее и интереснее, чем он ожидал. Хотя как ты сразу не заметила подвоха? Эта его причёска, манера говорить. Ну хоть усы сбрил.       — Да в том и дело, что он изменил такие выразительные детали внешности, да голос у него не такой, как на записи. Даже не такой, как когда он ораторствует. Более… низкий, что ли? Грудной. Очень завораживающий. И жесты… и всё. Всё совершенно другое. Думаешь, он играл? — глаза её блеснули в темноте. — Хотя, конечно, играл… А я, дурочка, клюнула. А теперь он и забыл обо мне, а я всё думаю и думаю.       — Да… Не бывать, видимо, твоей любви к мужчине твоего возраста. Возможно, связанного с искусством, а не политикой, — сардонически, но, тем не менее, без укора усмехнулся Мишель.       — Но я не говорила, что люблю его. Он мне нравился, я была заинтригована. Но вот его ложь… вызывает отвращение.       — Но и он спускал тебе с рук многие выходки, словесные — в частности, за которые либо садят в лагеря, либо расстреливают. Даже не знаю, что из этого хуже. Ты очень удачлива в этом плане.       — Да. Ведь, знаешь, что ещё? Я говорила ему про… спонсоров. Точнее, думала, что говорю не самому Гитлеру, а, оказалось, самому Гитлеру…       — Очевидные вещи ты ему говорила. Хотя, уверен, многие в подобное даже не вдумывались. Предполагаю, он удивился, услышав это от тебя. Он общается с такими ребятами… Скажем, не с простыми художниками-интеллектуалами.       — Выходит, его речи… о евреях и масонах. Ширма? — вопросила девушка.       — Выходит, что так, — отозвался он спокойно. — У тебя в голове ещё не сложилась дедукционная цепочка? Предпосылок сделать вывод о взаимосвязи геноссе Гитлера с крупными финансами и некими теневыми игроками очень и очень много. Я знаю, о чём говорю. Они не те, за кого себя выдают, и ты об этом прекрасно осведомлена. Взять хотя бы тот случай…       — Не будем об этом, — отрезала Виктория. — Думаешь ли ты, что он там… за главного?       — Маловероятно. Такие верхушки не действуют в открытую. Но с ним там считаются. Будь осторожной.       — Вряд ли мы с ним встретимся.       Они снова канули в молчание. Виктория допила вино и принялась водить горлышком по песку, зачерпывая его внутрь бутылки.       — Я в опасности?       — В какой-то степени… Но вряд ли твоей жизни что-то угрожает, — тон Мишеля стал серьёзным. — Ничего и никому не рассказывай. Не обсуждай его. Думаю, за тобой будут следить. Хотя… ему сейчас не до этого. Вряд ли Аншлюс был проведён лишь из экономическо-этнических соображений. Это было лишь «во-первых».       — Будет и «во-вторых»…       — Наверняка они и этим не ограничатся.       — Я чувствую себя предательницей. Никто не знает; теперь только ты. Ты же прекрасно осознаёшь, как в наших кругах относятся к нацистам. Знаем не понаслышке, как сами нацисты отнеслись к нам…       — Здесь нет твоей вины. Он сам разыграл театр абсурда. Думаю, что ты верно сделала, не рассказав родным об этом. Не стоит нарушать их сон.       — Да. Я знаю… и не могу выразить словами, насколько я тебе благодарна и насколько счастлива, что мы снова друг друга увидели.       Дабы не портить настроение и воцарившую, наконец, идиллию она пока не стала делиться с Мишелем о собственном предчувствии наэлектризованности, грозы, витающей в воздухе, нависшей над землёй. Не стала рассказывать о том, что вопрошала у Гитлера о возможности войны, чего он, в свою очередь, всячески отрицал. Случится ли нечто, что очистит воздух от копившегося годами напряжения — она не была убеждена. Однако чудилось, будто грозу в воздухе Мишель ощущал намного чётче…