Ветер, пришедший с запада

*** - Следишь за ним, будто ревнивая женушка. - Что ты несешь, чурбан рыжий?! Я не такой. - Такой – не такой, а обидно, небось, что не ходишь больше в любимчиках. - Тьфу на тебя. Придурок. Хотя ругать тут следовало только себя. Потому что дурацкий Альфред был прав и насчет любимчика, и насчет остального тоже. Черт его знает, какая муха укусила Томаса Барроу, пока Джимми валялся больным; но перемены были, что называется, на лицо. И в первую очередь это касалось отношения к Джимми. Давно ли Томас Барроу не выносил, если кто-нибудь отзывался о Картере дурно в его присутствии? И если младший дворецкий не бросался тут же на защиту, то непременно находил возможность подбодрить чуть позже добрым словом. А позавчера надутый индюк Карсон прилюдно Джимми Картера отчитал – и что же предпринял по этому поводу Томас Барроу? Ровным счетом ничего. Курил себе, как ни в чем не бывало и смотрел вроде бы на Джимми, но как будто сквозь него. И после нагоняя – несправедливого, как считал Картер – даже взгляда теплого не удостоил. И это было обидно. До сжатых кулаков и зубовного скрежета. Джимми ведь сам не заметил, как привык к особому отношению со стороны, и принимал все как должное, даже гордился собой – вот, мол, каков я, не только девицы от меня без ума. Не то что бы Джимми переменил отношение к известным вещам – при мысли о поцелуе с мужчиной его неизменно бросало в дрожь – но знать, что для кого-то ты чуть ли не мечта всегда приятно. Было до недавнего времени. Джимми злился, еще как злился – на себя, на Томаса Барроу, на недотепу Альфреда, на весь белый свет. Еще бы он понимал до конца, что с ним творится. И что творится с Томасом. Поговорить бы с кем-нибудь по душам, поделиться сомнениями, но с кем, скажите на милость? Не с дураком же Альфредом, у которого хватило в свое время мозгов позвонить в полицию… Приходилось своим умом; еще бы ума этого имелось побольше. А так: ну что у него есть? Непонятные тревоги да смутные подозрения? Из этого каши не сваришь. А каша, похоже, где-то готовилась. И одним из поваров явно был Томас Барроу. Или Джимми напридумал себе..? Вот, к примеру, на прошлой неделе, когда он, промаявшись без сна, спустился на кухню – понять бы еще, за каким дьяволом его понесло именно туда. Но, как оказалось, не одному Джимми не спалось в такой час; Томас Барроу, уже в халате, торчал там же, забавляясь с подносом и бутылкой превосходного бренди. - Мистер Уолш попросил принести чего-нибудь покрепче, - пояснил мистер Барроу снисходительно; и Джимми, уже наслышанный, и даже имевший сомнительное удовольствие побеседовать, не мог не отметить, что американцу плевать на правила и условности; подвернись ему под руку индюк Карсон – и его бы попросил сгонять вниз за бутылкой. Джимми не оставалось ничего другого, как вернуться к себе. Сна не было ни в одном глазу, хоть он и наработался за день. Со временем творились странные штуки – то казалось, будто прошло добрых два часа, а то – что всего-то минут двадцать. Джимми лежал, уставившись в потолок, и вслушивался в тишину за хлипкой дверью собственной комнаты. И не заметил сам, как уснул. Так и не поняв, когда же Томас Барроу соизволил вернуться. В другой раз Джимми повезло: он проснулся вдруг и сразу, как будто некий шутник прокрался к нему и со всей силы ткнул кулаком в селезенку. Еще не сообразив толком, Джимми разобрал тихий шорох там, в коридоре. Кто-то ходил там, дошло до него мгновением позже. Кто-то, кому не слишком охота быть услышанным. Джимми на всякий случай задержал дыхание. И, подкравшись к собственной двери, словно жалкий вор, он взмолился про себя, чтобы проклятая деревяшка не скрипнула. Сквозь узкую щель он сумел таки разглядеть знакомую спину и темные, отнюдь не прилизанные старательно волосы. Томас Барроу, конечно же. Который изо всех сил старался ступать тихо, но шел не слишком уверенной походкой, будто пьяный. Ну ладно, успокаивал себя Джимми, борясь с желанием вломиться в чужую комнату и учинить там… А что, собственно? Ладно. Быть может, этому Уолшу не нравится пить в одиночестве, вот мистер Барроу и составил ему компанию. Неприлично, да; но в доме уже привыкли к этим заокеанским манерам. И даже Карсон высказался на днях, что мистер Уолш, конечно, американец до мозга костей, но все же есть в нем кое-что и от джентльмена. Еще дважды Джимми ловил Томаса на кухне, уже после того, как все расходились по своим спальням. В последний раз он не удержался, ляпнул язвительно: - А этот мистер Уолш не дурак выпить, как я погляжу. На что удостоился странной полуулыбки и снисходительного: - У каждого свои слабости, Джеймс. Не «Джимми», как сообразил Кент уже у себя. Нет, размышлял Джимми кисло. Ничего-то тут не докажешь. И уж точно не станешь делиться с рыжим идиотом, пускай он и ходит в твоих закадычных приятелях. Если Томас Барроу взялся за старое… Если он и правда спутался с этим… Одних подозрений тут недостаточно. Джимми должен был в точности убедиться. 3. *** Томас Барроу признавал у себя наличие такой неудобной штуки, как совесть. Эта милая дама радостно впивалась в него своими острыми зубками – в основном, в промежутке между предрассветным возвращением в опостылевшую тесную комнату и недолгим, на удивление спокойным сном. Еще свежа была в памяти та ужасная история с Джимми, еще жила в душе горячая, удивленная благодарность к тем, кто проявил в отношении его, Томаса Барроу, столь внезапное великодушие. Он осознавал со всей ответственностью, что всякий раз, поднимаясь в комнату мистера Уолша – Кеннета – он неизменно подводит всех, кто однажды был так добр к нему. Понимал, чем грозит возможное разоблачение. Но не имел силы отказаться от этих тайных встреч. Истосковавшееся от одиночества и негласного презрения сердце сжималось в сладком предчувствии всякий раз, как в поле зрения Томаса оказывались рыжеватые волосы, вечно смеющиеся глаза и сильные плечи. «В конце концов, кому от этого плохо? – уговаривал он себя в минуты угрызений. – Никто не знает, и не узнает, и Кеннет уедет рано или поздно, и что мне останется тогда, кроме памяти об этих чудесных ночах?» Не слишком тонкий ход с полуночным бренди Томас сочинил, что называется, на ходу. После того, как понял, что одного раза ему недостаточно, что он придет к Кеннету снова, чем бы не отговаривался после той, самой первой их ночи. Похоже, Кеннет Уолш успел, как и Томас, сполна хлебнуть и страха, и одиночества; обретя внезапно, как он выражался «родственную душу», Кеннет откровенно дал себе волю. Еще не бывало, чтобы они ограничились единственным раундом за раз. Кеннет и брал, и отдавал с одинаковой веселой жадностью. И всякий раз, уже попрощавшись, придерживал Томаса за руку и шептал, глядя в глаза: «Ты ведь придешь вечером?» Томас Барроу не способен был сопротивляться такой прямоте. В одну из ночей, когда они с Кеннетом курили – одну на двоих, о, да, хотя заядлый курильщик Томас всегда имел солидный запас сигарет, - он вдруг признался, выдохнув в потолок кольцо дыма: - У меня ведь были уже неприятности. Из-за… сам понимаешь. Кеннет мягко принял сигарету из расслабленных пальцев Томаса Барроу, затянулся с нескрываемым наслаждением и заметил с нарочитым весельем: - Тем не менее, ты сейчас здесь. Томас перевернулся на бок, чтобы видеть не самое красивое, не лишенное приятности лицо Кеннета Уолша и прошептал с оттенком обреченного изумления: - Тем не менее, я сейчас здесь. *** И все же он выдал себя, как ни старался скрыть от равнодушного, но порой такого жестокого мира свою нежданную радость. И слава богу, что на разговор его вызвала миссис Хьюз, а не кто-либо еще. - Я догадываюсь, кто стал причиной вашего…бодрого вида, Томас. Он не смел поднять на нее глаз, виноватых и все же сияющих. - Не понимаю, миссис Хьюз… - попытался он без особого энтузиазма. - Бросьте, Томас, я не слепая и уж точно не дура. У него затряслись руки, а сердце сделало воистину ужасающий кульбит. Неужели все кончено, неужели быстротечное счастье будет жестоко, неумолимо сломано? Ведь у них оставалось еще целых… - Я догадываюсь, Томас, но знать наверняка не хочу – для вас же будет лучше, если подозрения ими и останутся. Но вы – оба - будьте очень, очень осторожны – знаете ведь, как мистер Карсон боится скандала. Некоторое время он молчал, не смея поверить собственным ушам. Стоял бессмысленным столбом, изо всех сил переплетя на животе дрожащие пальцы. - Вы… Миссис Хьюз, вы лучшая из женщин в этом графстве, - он все же заставил себя посмотреть в чуть усталое, но такое чудесное лицо немолодой дамы. – После моей матушки и леди Сибил, разумеется. Миссис Хьюз улыбнулась, и он вспомнил вдруг так ясно, будто это случилось вчера: он сам, разбитый, утративший надежду, разом лишившийся воли к борьбе, жалкий… И тихий голос, и совершенно материнское объятие, и легкие, совсем как в детстве, прикосновения к своим волосам. - Отчего же, скажите на милость, я не говорил вам этого раньше?! - Томас, Томас… - миссис Хьюз покачала головой, и по глазам ее видно было, что слова его ей по нраву. – Не поддавайся страстям, мальчик, будь осторожен. Он порывисто прижал руку к сердцу. - Буду. Клянусь всем, что… Миссис Хьюз тихонько рассмеялась и махнула рукой: ступайте уже, мистер Барроу. *** Так получилось, что телеграмму для мистера Уолша принял именно Томас. Он же и вручил ее со всем приличествующим официозом – за завтраком, на глазах у всего благородного семейства. - Благодарю, - сказал Кеннет – нет, сейчас мистер Уолш – с легкой улыбкой. Кончики их пальцев на миг соприкоснулись, и Томас поспешил удалиться – не слишком, впрочем, далеко, всего лишь к столику с напитками. - Хорошие новости, Кеннет? – поинтересовалась леди Мэри, и Томас отметил не без тщеславного удовольствия, что для них он теперь не мистер, и не Уолш, несмотря на вольные по британским меркам манеры. - Мой драгоценный редактор, - ответил мистер Уолш весело. – Вот ведь настырный тип, на краю света найдет. Оказалось, в Йорк прибывает некий государственный деятель – инкогнито, разумеется, - и редактор настоятельно рекомендует Кеннету Уолшу ненадолго прервать свой отпуск и непременно взять интервью… - Как видите, дорогая леди Эдит, наша работа состоит не только в складывании слов в удобоваримые тексты. Придется дня три попотеть, прежде чем я подберусь к этому джентльмену на расстояние, располагающее к более-менее светской беседе. Томасу пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не измениться в лице. Три дня – три ночи псу под хвост! Но что поделаешь, если у Кеннета… мистера Уолша такая беспокойная работа. - Когда же вы отправитесь, Кеннет? – подала голос старая леди. - Завтра и поеду, с самого утра. Быть может, успею подловить его на выходе из поезда – он прибывает семь тридцать. - Боюсь, никто из нас не встанет в такую рань, и проводить вас будет некому. - Не волнуйтесь, миледи, я ведь парень самостоятельный. А если без проводов никак, то пускай кто-нибудь из слуг, да хотя бы ваш неутомимый «просто Барроу». Томас поспешно опустил голову, делая вид, что занят изучением сверкающих на подносе бокалов. Вряд ли господа поняли бы, с чего вдруг разулыбался всегда сдержанный младший дворецкий. Немного времени понадобилось Томасу, чтобы взять себя в руки; но подняв наконец глаза, он напоролся на полный бессильной ярости прищур. Разом припомнил глупое поведение Джеймса в последние дни и не почувствовал ни удовлетворения, ни радости - ничего, кроме откровенной досады. В эту самую минуту Томас Барроу с пугающей ясностью осознал, что разлюбил Джимми Кента.