Отражения

      Ему никогда и не были нужны эти странные способности, чтобы быть лучшим.       В конце концов, разве они у него были, когда он выиграл кубок «Клинка Вербены», измотав соперника и выбив шпагу из его трясущихся рук? Разве они потребовались, когда молодой офицер Аттано повел свой отряд из трех человек на захват пиратского гнезда в доках Карнаки, умудрился положить почти два десятка вооруженных до зубов бандитов и отделался лишь парой едва заметных царапин? Разве он не обошелся без них, когда предотвратил первое покушение на Джессамину, пронзив выскочившего ей навстречу нападавшего и без лишних слов швырнув его за окно – за пару мгновений до того, как самодельная бомба изрешетила стены Башни раскаленной картечью?..       Он доверял своим умениям. Злым языкам позволялось нести какую угодно чушь за пределами тронного зала, называя лорда-защитника «подстилкой» и «серконской шлюхой»; Корво, который мог без лишних усилий выпотрошить любого из этих сквернословов, даже ухом не вел в их сторону, как хорошо обученный волкодав не обращает внимание на истошный лай мелких шавок.       Он доверял своим принципам. Тем самым, что заставили его выручить из беды Джеффа Карноу, вытащив капитана через окно и оставив ждать спасения в мусорном ящике за пределами Канцелярии. Тем самым, что расшатали опоры под ногами лорда-регента, лишив его всех союзников и дав возможность обманутому народу свершить над тираном справедливый суд. Тем самым, что раз за разом останавливали его руку, не давая нанести смертельный удар насторожившемуся стражнику, вот-вот готовому объявить тревогу: он выполняет приказ, Корво. Он не знает всей правды. Не выбери Джессамина тебя лордом-защитником, ты и сам мог бы быть одним из них.       И потому, с оглушенным стражником на плече телепортируясь на крышу мостовой сторожки или выбираясь из тельца крысы аккурат за спиной беспечного Китобоя – он знал, что не выпустит вожжей. Пусть даже сила, дарованная Чужим, щекотала нервы и веселила кровь, пусть ее хотелось выпустить, точно дикого зверя из клетки, в мгновение ока перерезать глотки дюжине смотрителей и расхохотаться как безумному, вывесив труп Хайрема Берроуза поверх его собственной самовлюбленной рожи на государственном флаге – Корво Аттано знал, что он этого не сделает. Что она бы не хотела для него подобной судьбы…       Впрочем, идея уложить бесчувственного (и совершенно нагого) лорда-регента на кровать в обнимку с одним из его охранников определенно была неплохой – во всяком случае, сидевший над балконом Корво получил колоссальное удовольствие, выслушав от ворвавшихся в покои солдат, что, куда и как глубоко засунут Берроузу палачи, с которыми он обязательно повстречается в пыточных застенках Колдриджа.       Круг наконец-то замкнулся: те, кто когда-то подписали приговор своей императрице, встретились с судьбой еще более жуткой, чем быстрая смерть от клинка наемного убийцы. Корво не стал марать руки об их грязные туши, но сделал это вовсе не из-за природной кротости, поэтому пусть впоследствии его и назовут милосердным вершителем справедливости – избавившийся от маски лорд-защитник лишь едва заметно усмехнется в ответ…

* * * * *

      …аккуратно притворяя дверь, за которой продолжал бушевать разъяренный Ловец Воров.       В кожаном мешочке на поясе, куда Гарретт привык складывать самые ценные трофеи, чуть слышно позванивал новый экспонат для коллекции – боги на пороге, ну кто бы мог подумать, что бесчестный генерал носит с собой на задания обручальное кольцо?.. – а в душе разливалось то самое приятное чувство удовлетворения, благодаря которому, быть может, он уже сегодня наконец-то сдерет с руки свой позорный знак – пропитанную кровью повязку, служившую ему красноречивым напоминанием, что на каждую крысу обязательно найдется свой крысолов.       И нет, Гарретт не собирался забывать этот урок, благодаря которому он неделю не мог выйти на дело и еще полмесяца по широкой дуге обходил все сейфы и запертые двери, дабы отмычка не дернулась в самый неподходящий момент. Руки – это наивысшая ценность вора, его главный и самый важный инструмент, поэтому, хотя оставленная арбалетным болтом рана заживала как положено, не думая гнить или воспаляться, гордость Гарретта страдала куда сильнее, и по ночам, зажимая невыносимо свербевшую руку между коленями, он не раз представлял планы мести, начиная от ограбления личного особняка генерала и заканчивая кражей его любимой трости или раззолоченного ночного горшка…       Но никогда, даже если многострадальное запястье вдруг простреливало болью до самого плеча, он не рассматривал возможность летального устранения своего врага.       В конце концов, он вор, а не убийца. И пусть даже, благодаря осколку Примали, он мог в буквальном смысле останавливать время и двигаться быстрее мысли – проворачивая свои ночные дела, он обращался к этим странным способностям лишь в самых безвыходных ситуациях, тогда как обычно предпочитал обходиться без помощи мистической ерундовины, намертво засевшей в его правом глазу. Гарретт был хорошим вором задолго до того, как клятый Бассо подкинул им с Эрин задание в особняке Барона, так что ему не нужно было концентрироваться, чтобы увидеть лакомый блеск подсвечника во-он на том подоконнике или проверить подозрительную картину, висящую в подвале ювелирной лавки. Ему не нужно было особым образом прищуриваться, чтобы заметить надежную балку для канатной стрелы или стальной щиток, прикрывающий механизм очередной ловушки. И, боги, с чего ему сдалось видеть звуки чужих шагов, если ушами он обнаруживал их намного быстрее, и даже в тесном коридоре успевал убраться в шкаф или вентиляционную шахту, не оставив никаких следов?..       Королева Попрошаек, эта старая ведьма, только улыбалась, попивая чай, но Гарретт был упрям и не собирался отказываться от принципов. Его единственная попытка, сконцентрировавшись, обворовать пару стражников оставила по себе крайне мерзкое ощущение, как будто он отобрал игрушку у пятилетнего ребенка, еще и вздумав этим гордиться: никогда и ни при каких обстоятельствах Гарретт не собирался превращать свое ремесло в рутину, воруя только ради денег. Он достаточно занимался этим в юности, чтобы проникнуться определенной брезгливостью, поэтому был готов просидеть в засаде пару часов или на одних руках пересечь пропасть, цепляясь лишь за ненадежную металлическую трубу – и, спрыгнув на землю, тут же скольнуть в ближайшую тень, ощущая в кончиках пальцев бодрящую смесь азарта и довольства хорошо проделанной работой.       Он был вором высшего полета, вором, превратившем свою деятельность в искусство; он мог задержать время, чтобы проскочить мимо разъяренных зверушек из подвалов Мойры или прошмыгнуть между рушащимися опорами моста прежде, чем те раздавят его в лепешку, но в том, что непосредственно касается его работы, Гарретт был непререкаем. Ему не требовались дополнительные уловки, чтобы отыскать потайной ход за книжной полкой или найти замочную скважину среди хаотично налепленных на стену рисунков. Ему не надо было издеваться над временем, чтобы миновать стражников за их спинами или сорвать кошель с добром прямо с пояса разъяренного Ловца Воров.       Ему никогда и не были нужны эти странные способности, чтобы быть лучшим.