Калинов мост

Ночью из темноты поют дети, выходят к костру.

Мирон стоял на опушке и вглядывался в лес. Хотя какой здесь может быть лес, поправил себя Мирон? Скудная такая лесопарковая зона - березы да осинки, голые прутья красного, точно от мороза, кустистого ивняка, чуть поодаль - пошлые резные ворота с двухметровыми бородатыми дедами по бокам - псевдошедевры, блядь, древнеславянского язычества. Между изваяниями сверху висела на цепях деревянная пластина, на которой грубоватыми, рубленными буквами было выведено «Тропаревский заказник». На ней, завершая композицию, сидела ворона и чистила перья. Зима выдалась на редкость неправильная: бесснежная, до противного тёплая. Почерневшие прогалины мёртвой травы запятнали лес, испачкали его; картину усугубляли обрюзглые горки серого снега. Панорама открывалась до того упадническая, что Мирону стало иррационально жаль природу. Одно дело Европа, те же самые Лондон или Бонн, там зимы всегда такие, голые и некрасивые, под ногами - вечная слякоть. Но то Европа, а здесь... Не такой должна быть зима в России, совсем не такой. Мирон ещё какое-то время помялся у входа, выкурил сигарету, не потому что хотел, а чтобы занять руки и отвлечься, натянул шерстяной шарф повыше на нос и шагнул на гравийную парковую дорожку. По идее, заблудиться в московском парке с его чёткой геометрией и картами на каждом повороте было невозможно, но Мирон все же заплутал. Пришлось спрашивать дорогу до родника у молодой мамочки с коляской. Та как-то странно покосилась на него, но рассказала как срезать, чтобы не обходить весь лес по широкой дуге. Под ногами мягко шамкала гнилая осенняя листва, местами хрустел гравий, воздух приятно и свежо пах легким морозцем. Хорошо было идти по безлюдному парку и ни о чем не думать. На Мирона нашло небывалое спокойствие, и если бы не цель его своеобразного похода, он бы с удовольствием присел в какой-нибудь отдаленной беседке на часок-другой, просто чтобы послушать тишину. Продравшись через кусты, Мирон вышел к детской площадке - своеобразному ориентиру, от которого он должен был пойти по велосипедной дорожке «прямо и никуда не сворачивая». На площадке никого не было, только под птичьей кормушкой прыгала сорока. Мирон сел на скамью, вытянул зудевшие ноги, достал сигарету. Покрутил её в пальцах и сунул обратно в пачку, так и не решившись закурить. Быть может, он задремал или опять глубоко залип и, как это часто бывало, не замечал ничего вокруг, но из этого странного состояния его выдернул ощутимый щипок. Под колесом на ладони расползалось жгучее красное пятно. — Привет, — рядом стояла маленькая девочка в светлом пальто. Лет семь, не больше. На голове мшистой кочкой весело зеленела смешная шапка. — Привет, — поздоровался Мирон. — Ты бездомный дядя, да? — Нет, я гулял и сел отдохнуть, — ответил Мирон, про себя удивляясь, неужели он действительно выглядит как бомж? Над головой громко каркнула ворона. Мирон вздрогнул от неожиданности и поежился. Холоднее, что ли, стало? А его новая знакомая будто не замечала подувшего ветра - стояла себе, чуть склонив белокурую головку, и хитрюще так улыбалась. У неё были странные светлые глаза, мутно-зеленоватые, как стеклышки, обточенные проточной водой. В каком-то смысле это было красиво. — Дядя, а ты тайны хранить умеешь? — наконец заговорила она после долгого молчания. — Конечно, — заверил Мирон и даже не слукавил. Девочка ещё немного помялась, но, видимо решив для себя, что ему все же можно довериться, полезла в карман пальто. — Держи, — она взяла его руку в свою и положила на ладонь что-то холодное. Мирон вгляделся - обычный серый камушек, разве что посередине зияет дырка. — Спасибо, конечно, а чего себе не оставишь? Диковинная вещичка же. — А у меня таких уже три, — гордо сказала девочка. — Я из них бусы сделала. Мирон улыбнулся. — Красивые бусы хоть? — Красивые, с клюквой. Дядь, — личико девочки вдруг стало не по-детски серьёзным, и сама она подобралась ближе, чуть не шепча в лицо Мирону, — Только он волшебный. Ты сам про него никому не рассказывай. Если спросят, то можно, а хвастаться нельзя. Он этого не любит. — Кто он? — Да этот, — она ткнула пальцем в камень, — Куриный бог же. Вот же странная! А впрочем, у детей же фантазия работает на все двести процентов. Мирон поскорее убрал с лица недоуменное выражение и постарался выглядеть серьезным и оправдывающим доверие. — Никому про него не расскажу, — пообещал он и убрал камень в нагрудный карман. Девочка осталась довольна таким ответом - она опять улыбалась и то и дело подпрыгивала на месте, словно ей было жизненно необходимо постоянно находиться в движении. И ведь правда, как долго они уже разговаривают? Мирон почувствовал, как закоченел зад от холодной скамейки и встал, потоптался на месте. — А тебя мама не ищет? — поинтересовался он, когда маленькая непоседа запела песенку и, хлопая в ладоши, начала пританцовывать. — Неа, — беспечно бросила девчушка. Он хотел ещё что-то спросить, но в кармане завибрировал телефон. Мирон сбросил вызов, а когда поднял голову, рядом уже никого не было. Должно быть, убежала, решил он, стараясь не давать мыслям и фантазии излишней воли. Да, просто убежала. Камень в кармашке немного оттягивал ткань, топорщился. Мирон вышел на дорогу и пошёл в направлении родника. Он добрался до нужного оврага очень быстро и легко, будто кто вёл его, направляя, указывая путь. Хотя Мирон предпочёл бы списать такую удачу на свой короткий отдых и приятное знакомство, а не на проделки сверхъественной силы. Должно же в его жизни быть хоть что-то обычное, человеческое, не относящееся ко всяким самостоятельным монстрам и их подселенцам. С другой стороны - именно из-за них он сейчас шароебился по промозглому лесу в стремительно сгущающихся сумерках и ломал голову, как бы перебраться на тот берег и не переломать себе ноги, потому что моста через ручей попросту не было. Спуск к воде по земляному склону был; обложенный камнем, облагороженный источник был - все как обещано. Перехода вот только не было. Зато поперёк ручья была выстроена бревенчатая плотина. Мирон кое-как подобрался к ней через лужу грязи, почти не вымочив кроссовки, и остановился в нерешительности. С виду дерево было прочным, но как оно по факту - неизвестно. Впрочем, выбора у него особого не было. Чтобы не думать о гипотетической возможности упасть в холодную воду зимой и не сбиваться с шага, Мирон принялся считать бревна. Их оказалось ровно тринадцать, хотя поначалу казалось, что больше. Он спрыгнул с последнего пенька на сухой берег и не оглядываясь полез по бугристому склону. Там, наверху, возвышался уже самый настоящий, темный, тяжелый лес. Он стеной навис над Мироном и в его гнетущем молчании чудилось «Уходи, тебе здесь не место». По взмокшей спине пробежал неприятный холодок; захотелось плюнуть, развернуться и пойти нахуй, но Мирон в который раз за день проговорил про себя мантру «ты здесь ради Вани, соберись, тряпка», стараясь не думать, а чем, собственно, для него самого это сомнительное предприятие может закончиться. До этой части лесопарка освещение не дотянули, приходилось полагаться на оранжевое городское свечение - тускло, конечно, но всяко лучше, чем ничего. Деревянный наст в почти вечерней тьме, ещё и в тени крон, Мирон искал долго, подсвечивая фонариком на телефоне, а когда дорожка все же показалась из кустов, и он с горем пополам добрался по ней до нужной развилки, стало совсем ничего не видно. Мирону очень хотелось, чтобы хоть сейчас его топографический кретинизм дал сбой, и он таки в правильном месте, а компас на айфоне не врет, указывая на то, что он встал лицом на юг. Достав из внутреннего кармана холщовый кулёк, о содержимом которого даже спрашивать побоялся, Мирон поджег его от зажигалки, держа на вытянутой руке за длинные верёвочки. Мешочек занялся сразу же, весело вспыхнул, зачадил. В нос ударил душный запах паленого мяса, волос, каких-то терпких трав. Героически стойко Мирон перенёс внезапный приступ тошноты с закрытыми от едкого дыма глазами и принялся читать. Он надеялся, что немного переписав «заклинание» на лад парта он не исказил сути, не прогнал хрупкую и капризную магию, которая поддавалась то не каждому практику, а с ним, профаном, могла и шутку какую-нибудь злую сыграть. Ваня иногда рассказывал о незадачливых горе-магах, которые тупо не вывезли и умерли глупой смертью из-за наплевательского отношения к работе с тонкими материями. Мирон бы не хотел оказаться в их числе. Мысли о деле отрезвили, и он тут же сосредоточился на ритмике слов и на запросе, который ему нужно было послать... куда-то. Приемлемого для себя термина Мирон так и не подобрал, поэтому ограничился тем, что просит просто у Леса, чтобы тот открыл ему дорогу. Сколько он так простоял, черти где, в полголоса гнусавя зацикленные строки, Мирон не понял, но он открыл глаза и остановился, когда вытянутая рука совсем онемела. Мешочек сгорел полностью вместе с веревочками. Между пальцев осталась лишь щепотка пепла, которую Мирон обтер о джинсы. Он стоял и ждал. Минуту, две, пять. Но ничего так и не произошло. Впрочем, чего он хотел вообще? Расступающихся деревьев, как в старом детском фильме? Голубых огоньков между деревьями? Или что он как Покахонтас пойдёт за розовыми лепестками, гонимыми ветром? Что старая ива шепнёт ему, где искать Вано? Мирон бы уже не отказался от короткого и емкого «ты пидр». Что угодно, лишь бы не эта абсолютная, угнетающая тишина, в которой он тонул как в сугробе. На душе стало очень погано. Ещё бы, столько сил и времени коту под хвост. И хотя у Мирона денег куры не клевали, их тоже стало иррационально и по-еврейски жалко. Используй он эти двадцать косарей в качестве розжига для барбекю, они бы и то больше пользы принесли. Но обиднее всего было за настолько крепко застрявшего в каких-то полумирах Ваню, что его даже Охра найти не мог, как не пытался. И вот сам Мирон только что, кажется, проебал последнюю возможность найти друга, и не важно из-за чего, от недостатка опыта или собственной самонадеянности. Факт оставался фактом - поиски придётся начинать заново, и чем быстрее, тем лучше. Мирон достал телефон - на часах было всего пять вечера, хотя темнота такая, будто глубокая ночь. Он ещё раз огляделся, может упустил какой знак, но частокол сосен тайн своих, видимо, открывать ему не собирался. Сдавшись окончательно и прикинув, в каком направлении двигаться, чтобы выйти в людную часть парка, Мирон спрыгнул с наста и пошёл по утоптанной в траве и редком снегу тропинке. Какое-то время Мирон видел, что дорогу выбрал правильную - по правую руку от него зиял овраг, на дне которого под тонким льдом текла речка, она должна была привести его к переправе на ту сторону. Но как-то незаметно берега стали пологими, а потом и вовсе сомкнулись. Мирон с удивлением обнаружил перед собой небольшое природное углубление, из которого бил родник. Решив, что он просто немного заблудился и если пойдёт по ручью в обратную сторону, обязательно выйдет к плотинке, Мирон заторопился назад. Но чем дальше он шёл, тем гуще становился лес и тем сложнее было пробираться по рыхлому снегу. Обогнув какую-то рытвину, Мирон упустил из виду овраг и вконец потерялся. Но по-настоящему жутко стало тогда, когда единственная ниточка, способная соединить его с миром - телефон - разрядился прямо в его руках. И что теперь? Мирон, конечно, смотрел всякие передачи, где люди бросают вызов стихии, добывают воду в пустынях и жрут кокосы на необитаемых островах, но ему бы сейчас очень пригодился мануал по особенностям выживания в средней полосе России в зимний период. Летом ещё можно было развести костёр, чтобы спасатели нашли по дыму, но что ему, блять, в декабре то делать? Ноги в кроссовках закоченели, и Мирон решил, что будет тупо двигаться. Движение, как известно, это жизнь, а лесопарки обычно окружены автострадами - всегда есть шанс выйти к шоссе и поймать попутку. Он нахлобучил шапку почти до самого носа, заправил толстовку в джинсы, чтобы не поддувало и надел таки варежки, которые в последний момент ему в карман сунула заботливая Женечка. Стало немного теплее, и Мирон приободрился. Полчаса ходу и он выйдет к людям. Но ни через полчаса, ни через полтора он никуда не вышел. Он блуждал по чёрному сосняку, проваливаясь по голень в снег, совершенно не понимая, где находится. Тишина стояла оглушающая. Ветра - ни одного дуновения. Казалось, все живое в мире погибло и он - последний чудом уцелевший человек. Впрочем, если он не найдёт, где отдохнуть и отогреться, это тоже ненадолго. От безысходности ситуации в голове Мирона множились всякие мысли про фатум и рок, и что судьба его, великого рэпера Оксимирона, замерзнуть в подмосковном лесу, как лоху какому-то, и что всё-таки надо было дропнуть тот претенциозный трек с библейскими отсылочками, и хрен класть на мнение окружающих. А теперь уже было поздно об этом думать. От печальных мыслей у Мирона заболела голова и, не заметив под снегом коряги, он споткнулся и улетел носом в кочку. Из глаз брызнули слезы. Блядство. Мирон громко и заковыристо выругался, сел на лежащий рядом поваленный ствол и принялся ощупывать пострадавший нос. На ладони осталось липкое темное кровавое пятно - разбил, видимо, но хоть не сломал, и то хорошо. Усталость вдруг накрыла такая, что Мирон не смог бы встать, если бы захотел. Все тело, все мышцы звенели от напряжения. И даже когда откуда-то справа послышались тяжелые шаги и хруст веток, Мирон не смог повернуть головы. Он не испугался, просто как-то странно застыл, как бывает при сонном параличе. Если бы оказалось, что ему это все приснилось, Мирон бы не удивился.