Калинов мост

Мирон не знал, как поступить. От этой всей круговерти - от бега по пересеченной зимней местности, от того, как Слава то вырастал, то уменьшался в размерах, от адреналина и страха, его откровенно мутило. Еще он не жрал будто целую вечность. Он держался на последних морально-волевых, поэтому когда Слава осел на скамью, совсем растерялся. На Карелине не было лица - он весь как-то скукожился, опустил голову в руки, держался за переносицу так, будто у него сильно болела голова, и выглядел таким несчастным, что Мирон, абсолютно неожиданно для самого себя, почувствовал укол совести. Так то Карелин был прав - он действительно слабо представлял себе последствия собственных действий, но пока Слава этого не озвучил вслух с таким несчастным видом, он не предполагал, что эти последствия могут быть… неприятными? Более чем неприятными? Опасными? На Мирона медленно наползало несвойственное ему сомнение и чтобы отвадить морок ему нужно было сделать хоть что-то. Мирон тихо снял верхнюю одежду, снова повесил ее на крючок у двери. Разулся. Справа от коврика, на котором было написано «Дом там, где твой кот», валялись клетчатые домашние тапочки. Мирон глянул на них, на деревянный пол и на свои чистейшие белые брендовые носки и засунул ноги в тапки. Лучше так, чем никак. Он развернулся - Карелин все еще сидел на скамье в той же позе и, кажется, практически не дышал. Мирон тихо подошел к нему и сел рядом, вытянув перед собой ноги. На стене тикали старенькие часы, в печке потрескивал огонь, под полом что-то зашуршало и смолкло. Мирон впитывал в себя шёпот дома. Слава тихо сидел сбоку. Прошло минут пять, если не больше, когда он наконец снова начал подавать признаки жизни - шмыгнул носом, вздохнул глубоко, а потом и встряхнулся, будто очнулся от долгого сна. Он встал, не глядя на Мирона, почесал шею там, где у него теперь тоже была татуировка «1703» и задумчиво погрыз ноготь на большом пальце руки. Мирон смотрел на него исподлобья - не было понятно, успокоился Слава или нет, или Мирона сейчас снова выставят за дверь. А может Карелин сейчас дунет-плюнет и превратит великого рэпера Оксимирона во что-нибудь эдакое, в череп Раисы как-ее-там, например, или в неведомую зверушку. Здравый смысл вроде еще не до конца покинул Мирона и ему казалось, что Карелин, даже если очень хотел бы, то ничего бы с ним не сделал, но практика показала, что в таких делах нужно держать руку на пульсе. Слава глубоко вздохнул, в два шага пересек комнату и нырнул в темный проход рядом со шкафом, из которого не так давно доставал черепушку. Мирон с любопытством вытянулся, чтобы хоть что-то разглядеть, но проход закрывало темное полотнище, и было слышно только гулкие шаги и копошение, потом звякнула какая-то посуда. Шаги приблизились и Слава появился из темноты также внезапно, как и исчез в ней минутой ранее, неся в руках сковороду со сложенной в нее горкой посуды, ведром с яйцами в другой руке и батоном хлеба подмышкой. Он поставил все принесенное добро на стол, потом оперся на него руками и снова вздохнул. - Ладно. Прозвучало так тихо, что Мирон даже не сразу понял, но как только до него дошло, он чуть из штанов своих не выпрыгнул от счастья. - Ты серьезно? - Не то чтобы у меня был выбор, - огрызнулся Слава и принялся разбивать яйца в миску. Какими бы ни были карелинские настроения, Мирон услышал главное - он был согласен помочь. - Слушай, я… Слав, спасибо, ты даже… - Заткнись, - грубо оборвал Карелин и Мирон заткнулся. Но не обиделся. Ему как-то резко стало похуй на то, злился на него Карелин или нет. Может называть его хоть жидом, хоть отбросом, может покрывать матами, если ему вздумается, - главным для Мирона в этот момент было то, что Слава сказал «да». - Как скажешь, - добродушно отозвался Мирон и, может быть, что-то в его тоне удивило Карелина, а иначе бы зачем ему было оборачиваться и смотреть на Мирона с таким смешным выражением на подвижном лице? Мирон улыбнулся в ответ. Слава фыркнул недовольно и отвернулся обратно к столу. - Жрать будешь? - спросил он через минуту, когда ставил сковородку, полную яиц, на печь. - Буду, - кивнул Мирон. Слава вытащил второй табурет из-под стола и Мирон, поняв намек, переместился на него со своей скамейки. Они ели в тишине. В керамической миске с рисунком клубничек и отломанным от края кусочком дымились горячие полуготовые яйца с растекающимися желточками - Мирон зачерпывал их ложкой, клал на ломоть белого хлеба, сыпал сверху крупную серую соль, и ему казалось, что за всю свою жизнь он не ел настолько вкусных яиц. Настроение становилось все лучше и лучше по мере заполнения желудка. Когда же Слава поставил на стол фарфоровый чайник и из него в чашку Мирона полилось какое-то крутое варево, пахнущее летним полуденным жаром и луговым разнотравьем, Федоров вообще подумал, что любит этого сидящего рядом с ним хмурого человека, и всю эту ситуацию, и свою жизнь тоже немного любит. Воистину чтобы сделать человека счастливым многого не надо. - Слушай, Слав, - Мирон ковырялся в миске, на дне которой кусочек хлеба впитывал остатки желтка, - А тебе не интересно, ну, зачем я здесь? Не то, чтобы Мирон очень рвался все рассказывать прямо сейчас, тем более усталость начала брать свое и его потянуло в сон, скорее было интересно, почему Карелин ничего не спрашивает. - Не, Мирош, - невесело усмехнулся Слава, - Завтра будем разговоры разговаривать. А пока что запомни, ты - нежеланный гость. Тебе тут не рады. Спать сегодня будешь на печи, а завтра в деревню пойдешь. - Никогда не спал на печи, - задумчиво отозвался Мирон. - Конечно, где бы тебе на печи спать? Не в Англии же, - усмехнулся Слава и встал убирать посуду. Минут через десять Мирон лежал на печке в одних трусах под тяжелым ватным одеялом. Раздеваться перед Карелиным почему-то было неловко, но Мирон так устал, что решил отложить размышления о социальной функции стыда на более подходящее время. Хотя может быть дело было в том, что это Слава его так открыто в процессе рассматривал, кто его знает? Жар и гул от печи, потрескивание дров, копошение Карелина, который ходил по хате и занимался своими делами, Мирона успокаивало и убаюкивало. Он практически заснул, когда услышал тихие звуки какого-то духового инструмента. - Что это? - спросил он сонным голосом, надеясь, что Слава поймет. - Свирель, - отозвался Карелин, - Спи давай. - Красиво, - зевнул Мирон в ответ, повернулся на бок и уже через минуту спал, убаюканный смутно знакомой мелодией. Ему снились синие огоньки, которые вели его дальше и глубже в лес. Чей-то шепот на неизвестном языке заставлял оглядываться - тогда Мирон терял огоньки из виду, спотыкался, потом поднимался и шел дальше. Он все искал что-то, складывалось впечатление, что огоньки должны привести его к этому чему-то, но как можно найти что-то, если не знаешь, что именно ищешь? Когда в очередной раз голос позвал его особенно близко и громко, Мирон отчетливо разобрал только свое имя, упал в темноту лесной земли и проснулся. Судя по всему еще была ночь - может быть он проспал час, а может быть он спал дольше и было раннее утро. Мирон было собрался повернуться на бок и заснуть обратно, но замер - из-за входной двери доносились голоса, будто ругались прямо стоя на пороге. Он разобрал голос Карелина - гнусавый и взвинченный, другой голос был ниже и каким-то гулким, странным, будто разговаривали из бочки. «Вы в дом не войдете, даже не пытайтесь. У вас нет на это прав.» «Скоро будут. И то, что вы укрываете человека, вам на руку не сыграет.» «Нет у меня никакого человека. Проваливайте сейчас же или я вас покусаю.» Последние слова, сказанные Славой, звучали совсем не по-человечьи и Мирон поймал себя на том, что задержал дыхание. За дверью послышалась какая-то возня, будто звуки борьбы, потом все смолкло. Мирон лежал и прислушивался к тишине как вдруг дверь распахнулась и Карелин вошел в хату, бормоча себе под нос трехэтажные проклятия, от которых уши в трубочку сворачивались. Мирон зажмурился и попытался выровнять дыхание так, чтобы не выдать, что он проснулся, но Карелин, кажется, был глубоко в своих мыслях и не обратил на него внимания. Он прошел через хату, шаркая тапками и оставляя за собой шлейф морозного воздуха и, кажется, ушел в соседнюю комнату. На Мирона снова незаметно навалилась дремота и он как-то незаметно для себя уснул, прислушиваясь к тому, как Слава бродит где-то за стенкой.

***

Мирон дернулся и проснулся от громкого звука, источник которого сразу не разобрал. Звук повторился - это кричал петух. В первый раз Мирону показалось, что кричали прямо над ухом и он натурально ахуел, а через секунду понял, что еще и замерз - половина его тела торчала из-под одеяла и так окоченела, что казалось, она вот вот отвалится. Мирон забрался под одеяло полностью, натянул его по самый нос, глубоко вдохнул запах старой ваты и порошка, которым пахло от пододеяльника, и только тогда осознал, где и зачем находится. Воспоминания прошедшего вечера ударили в голову как похмелье - заклинание, лес, сугробы, Гнойный. Ваня. Охра. Мирон застонал от экзистенциальных страданий и жалости к себе - и какой черт его дернул подписаться на всю эту заварушку? Впрочем, какой это был черт, он то как раз очень хорошо знал. Мирон вздохнул и уставился в потолок - и что теперь? В глубине дома тикали часы. Печка под ним остыла и воздух в хате тоже был прохладный. Мирон прислушался к дому - судя по всему он был в нем один. Оно было к лучшему, рассудил Мирон, снова щеголять полуголым телом перед Гнойным не хотелось. Он собрался с духом, вылез из своего кокона и спрыгнул с лежанки на бревенчатый пол. И тут же пожалел об этом. Холод стылого дома сцапал его моментально как хищник мелкого зверька и не отпустил даже когда Мирон надел на себя все имевшиеся у него вещи - они отсырели и мерзко липли к телу. Стуча зубами он подошел к столу у окошка - на нем стояла тарелка с бутербродами с докторской колбасой, вчерашний чайник и записка. Рядом лежал его айфон. Мирон взял его - тот оказался заряженным, но сети не было, так что даже если его кто-то и искал, то Мирон не мог об этом узнать. Он сел на табурет и принялся жевать бутерброды, на удивление вкусные для стандартного соединения белого хлеба, майонеза и колбасы, потом налил себе чай, который очень кстати оказался горячим. На бумажке размашистым почерком было написано «Катя отведет тебя в Чаур. Совет: не выебонь». «Не выебонь». Мирон усмехнулся. Он вроде и не собирался ничем таким заниматься. И кто такая Катя? Тут в дверь постучали так громко, что Мирон аж подпрыгнул от неожиданности. Он обернулся ровно тогда, когда она распахнулась. На пороге, широко улыбаясь и уперев руки в боки стояла его старая знакомая - девочка из парка в смешной зеленой шапке, похожей на мшистый пригорок. - Опа, привет. А ты откуда здесь? - прошамкал Мирон жуя бутерброд. - Меня братик за тобой послал, - бойко отчеканила девочка, - Пойдем. Мирон посмотрел ей за спину и поежился - он физически ощущал как из хаты в эту распахнутую дверь утекает последнее тепло. - В дом то зайди, холодно же. Доем и пойдем. Девочка затрясла головой и нахмурилась: - Нельзя в дом. Пойдем сейчас. Мирон удивился - что значит нельзя в дом - но настаивать не стал. Он залпом допил чай из кружки, сложил книжкой последние два бутерброда с расчетом на то, что доест по дороге, сунул в задний карман телефон и через минуту уже закрывал за собой дверь дома, параллельно застегивая куртку. Девочка уже спустилась с крыльца и подпрыгивала, как тогда на площадке. Увидев, как он выходит, она захлопала в ладоши и запрыгала энергичнее, как резиновый попрыгунчик. - Ну пойдем, - улыбнулся ей Мирон. Девочка улыбнулась в ответ и повела его за собой в лес. - Тебя, получается, Катей звать? - подал голос Мирон минут через десять. Лес был монотонный, черно-белый как раскраска, небо низкое, свинцовое, глазу не за что зацепиться. Зеленая шапка его спутницы выглядела на фоне монохрома густой каплей зеленой гуаши, случайно капнувшей с кисти ребенка. - Катя-китя-тыр-тыр-митя, - пропела девочка не оборачиваясь. - А меня зовут Мирон, - сказал он и тут же пожалел об этом, уж больно неприличная рифма напрашивалась к его имени. Словно прочитав его мысли, Катя остановилась, обернулась на него и с хитрым прищуром протянула: - Мироооон. Мирон тоже остановился, ожидая уже, что его задиссит семилетка. Но девочка постояла, порассматривала его лукаво, а потом отвернулась и пошла дальше. - Не-а, ничего в голову не приходит. Потом рифму придумаю. У Мирона аж от сердца отлегло. Они пошли дальше - Катя напевала частушки и подпрыгивала в такт, Мирон, дожевывая свой завтрак, следовал за ней бодрым шагом и только удивлялся, как это такая маленькая девочка ни разу не сбавила темп, не устала и не споткнулась о то тут, то там торчащие из земли корни деревьев. Через час ходьбы и плутания змейкой по лесу они неожиданно для Мирона вышли на опушку - перед ним развернулось белое снежное поле, а за ним виднелись черные домики, над которыми низко висел печной дым. - Ну вот, пришли, - бросила через плечо Катя и двинулась вперед по полю, едва касаясь ногами снега. Мирон сделал шаг и провалился по колено. С горем пополам они добрались до деревни - Катя то и дело останавливалась и ждала, пока Мирон вылезет из очередной снежной ямы. К деревне он подошел злой, уставший, с промокшими насквозь ногами и водой в ботинках. - Че дальше? - получилось грубее, чем он хотел бы разговаривать с ребенком, но у Мирона не осталось сил держать дружелюбную маску. Но Катя либо его настроения не считала, либо ей было всё равно - она подошла к Мирону, протянула ему черный ключик и ткнула пальцем в ближайший дом. - Вот туда иди и жди, когда придет братик. Там есть еда и баня натоплена, чтобы ты согрелся. - А хозяева? - удивился Мирон. - Не волнуйся, там люди не живут, - улыбнулась Катя и, все также прыгая, развернулась обратно к полю и лесу. Мирон смотрел ей вслед и удивлялся, как она так легко идет по снежному насту, хотя по идее должна была проваливаться хотя бы немного. Но долго думать об этом феномене он не мог - он снова начал замерзать и только мысль о натопленной бане придавала ему сил. Дом, в который его заселили, был гораздо более современным и обжитым, чем тот, в котором в лесу бытовал Слава КПСС. Мирон открыл дверь вверенным ему ключом и очутился на крытой веранде, заставленной пыльными тюками. В самых ближних, было видно, хранилась картошка, в остальных тоже вероятно были запасы овощей. Мирон открыл следующую дверь и очутился в темном коридоре, пошарил рукой по стене и нащупал выключатель. Желтая лампа накаливания, скрытая за цветным абажуром, осветила небольшой уютный коридор и три двери. Мирон заглянул в них поочередно - за одной обнаружился абсолютно нормальный цивилизованный туалет, за двумя другими - спальня и полностью оборудованная кухня. Мысль о том, что ему будет где пожарить сковородку картошки Мирона иррационально порадовала. В шкафу в спальне очень кстати обнаружилась чистая одежда по размеру и Мирон поспешил переодеться в сухое. И термобелье, и ватные штаны, все садилось, будто на него шили, а когда вглубине шкафа он откопал унты из собачьей шерсти, то вообще грешным делом подумал, что шкаф был волшебным, вроде шмоточной скатерти-самобранки. Но каким образом можно было выяснить, была ли здесь замешана магия или нет, Мирон не знал и просто решил спросить у Славы, когда тот объявится, и, чтобы не сидеть без дела и не скучать, отправился исследовать приусадебное хозяйство. И участок, и домик, и баня на участке - все было миниатюрное, почти игрушечное. Голые деревья, небольшой курятник и небольшое поле в дальнем конце участка (видимо, место для огорода), вот и все, что на нем умещалось. Не было здесь ни зловещих входов в подвалы, ни каких-нибудь больших камней, которые могли бы служить алтарями, на деревьях не висело ничего странного, вроде тряпиц или кукол. В общем, Мирон не увидел ничего около магического, загадочного, нуминозного и даже немного расстроился - ему бы хотелось поисследовать такого рода штуки, пока Славы не было рядом. С другой стороны, рассудил он, могло быть так, что этот дом использовался как раз исключительно для светских целей, например, чтобы заселять сюда всяких потерявшихся бедолаг. Мирон вздохнул - часы показывали час дня, сколько ему нужно было ждать Славу, он даже представить себе не мог. Зато, подумал Мирон, он мог сделать лимонад из предоставленных ему лимонов и, как минимум, попариться в бане, тем более Катя сказала, что она была растоплена специально для него, и нормально пообедать. А там и ожидание, может быть, стало бы для него приятнее. То, что раскочегарили знатно, Мирон понял еще в предбаннике - в своих унтах и куртке ему моментально стало жарко и душно. Он быстро и с удовольствием разделся, оставшись в итоге в чем мать родила, снял цепочку с шеи - обычно в бане она нагревалась и жгла кожу. В маленьком зеркале, висящем на стене он увидел свое осунувшееся, заросшее щетиной лицо - выглядел он конечно помято, но это в целом было закономерно, учитывая похождения последних дней. «Ми-рон» Он обернулся на шепот, но в предбаннике кроме него никого не было. Показалось что ли? Мирон быстро прошел в парную, схватив с крючков первое попавшееся покрывало и плотно прикрыл за собой дверь. От сухого жара заслезились глаза, Мирон зажмурился, глубоко вдохнул и тут же закашлялся - легкие будто кипятком обдало. Он сел на скамью и попытался успокоиться - шепот все не шел из головы и ему стало тревожно, будто за ним наблюдал кто-то невидимый. Он просидел так довольно долго, отгоняя переживания и убеждая себя в том, что за ним никто не мог следить в помещении, где он был совсем один, и, может быть жар наконец дал в голову, а может эффективное самоубеждение подействовало, но через время Мирон успокоился, а потом и совсем расслабился, будто ничего не случилось. Он основательно прогрелся, вытирая пот полотнищем, запарил в зелёном тазу один из висевших на стене дубовых веников, и, перед тем, как начать париться, выскочил из бани на улицу и обтерся снегом. Снег был колкий, жгучий, от миронова тела валил пар и он чувствовал, что как будто он весь звенит от контраста температур и почти детского восторга. На ветке в саду сидел нахохлившийся снегирь - Мирон подмигнул ему и вернулся в баню, чтобы как следует попариться. «Ми-рон» Он замер, прислушиваясь. Шепот был громкий, отчетливый и хриплый. Мирон сглотнул. Он медленно подошел к зеленому тазу с торчащим из него веником, выдохнул и медленно вытащил пучок веток, стараясь не расплескать густую черную воду. Непосвященный бы не понял, не увидел бы, посчитал бы, что листочки так легли, но Мирон знал, куда смотреть - из колышущегося круга на него смотрел Охра. «Ч-чего не откликаеш-шься?» Мирон отметил, что сжал ладонь в кулак и почти не дышал. Он хотел отвести взгляд, но не мог - Охра всегда действовал на него, как магнит. Или хищник, которого всегда нужно было держать в поле зрения, иначе он на тебя набросится и сожрет. - Не понял, что это ты. «Вреш-шь» Мирон не врал, но спорить было себе дороже. - Чего хотел? «Наш-ш уговор в с-силе» Это не был вопрос, скорее утверждение, как будто Охра не спрашивал, а приказывал. Впрочем, может быть у его брата не были в ходу вопросительные интонации. Но Мирона больше волновало другое. - А ты уверен, что это тот самый человек? Что точно он нужен? Вода забулькала и ему показалось, что Охра смеется. «Он нуж-жен…» Охра хотел будто еще что-то сказать как вдруг таз с грохотом опрокинулся и Мирон еле успел отпрыгнуть к двери от вылившегося кипятка - едва не ошпарил ноги. В парной дважды мигнул свет. Что-то зашуршало под полом и тут Мирон увидел здоровенную кривую руку, всю покрытую мокрой шерстью, медленно вытягивающуюся из-под скамьи. Он замер в ужасе. Свет мигнул. Это мгновение длилось для Мирона вечность и когда свет включился снова он увидел под потолком в углу парной… нечто. Большое тело, покрытое бурой мокрой шерстью, две длиннющие тонкие руки с когтями на четырехпалой ладони, такие же тонкие, выкрученные ноги. С шерсти капала болотного вида зелень. Оттуда, где по видимому должна была быть голова, на Мирона смотрели два круглых водянистых глаза без зрачков. Прежде, чем Мирон успел бы как-то отреагировать, нечто пронзительно засвистело. - Кого ты ссссюда привел? Кого? Кхххх-то это был? От свиста заложило уши. Мирон рванул к двери и успел ее захлопнуть за мгновение до того как его схватила бы цепкая лапа. Он выбежал из бани в одном покрывале, споткнулся и бухнулся на зад прямо в снег, но ни боли, ни холода не почувствовал - только затопивший его ужас и страх того, что чудовище последует за ним на улицу. Он во все глаза уставился на баню, готовый в любое мгновение сорваться с места и побежать по деревне стучаться в окна и просить спасти его. Звук шагов сзади звучал сюрреалистично - Мирон рефлекторно оглянулся и ахуел в который раз за день. Оперевшись рукой на стену дома и пытаясь отдышаться как от быстрого бега стоял Вячеслав Машнов собственной персоной. Мирон даже ничего сказать не успел - Слава буквально подлетел к нему, преодолев расстояние в три больших шага, нахмурившийся, напряженный, и встал рядом. Он выглядел так будто слишком торопился, чтобы нормально одеться, - на нем были только спортивки и тонкая заношенная футболка с перечеркнутой литерой «А». - Цел? - Коротко спросил Слава, с высоты своего немалого роста осматривая Мирона, по-видимому, на наличие повреждений. Тот кивнул. - Хорошо. Иди в дом. Я тут сам, - Слава еще раз окинул Мирона цепким взглядом и скрылся в бане. Только теперь Мирон смог наконец выдохнуть. Он попробовал встать - ноги не слушались и его мелко трясло то ли от озноба, то ли от стресса. Он еле доковылял до дома, стянул с кровати пуховое одеяло, завернулся в него как в кокон и пошел в таком виде на кухню. Из окна было видно баню, но не было слышно ни звука, ни крика, и что происходило в этот момент внутри, Мирону было недоступно. Прошел где-то час, прежде чем он услышал гулкие шаги на веранде. За это время Мирон успел немного отойти от случившегося, одеться, выпить литр травяного чая и даже начистить картошки на жарку. Слава вошел в дом с охапкой вещей и молча протянул их Мирону, в последнюю очередь вложив ему в ладонь цепочку с подвеской в виде монетки. Он был весь бледный и тяжело дышал, под глазами залегли синяки. Мирон чувствовал, что сразу набрасываться на него с вопросами будет лишним, поэтому молча отнес вещи в комнату, вернулся на кухню, поставил сковороду на газ и принялся резать в нее картошку. Слава сидел за обеденным столом, откинувшись назад на стуле и уставившись в потолок. - Тебя точно не цапнули? - когда Слава вновь заговорил его голос звучал хрипло и тихо. - Нет, я бы уже понял, - отозвался Мирон. - Хорошо. Они замолчали и это молчание показалось Мирону неловким, будто они не знали, как нормально разговаривать. Хотя, по большому счету, так оно и было - формально это был их первый адекватный разговор. Без посторонних зрителей и на не связанную с рэпом тему. - Так, - Мирон запнулся и прочистил горло, - так что это было? - В бане то? Это был банник или банный бес. Что вы с ним не поделили? - Веник дубовый мы не поделили, - проворчал Мирон, переворачивая картошку. - А если серьезно? Мирон обернулся - в глазах Славы не было ни капли иронии, он был крайне серьезен и Мирону стало неловко. - У него должна была быть веская причина, чтобы так взбеситься, - продолжал Слава, - обычно он так себя не ведет. - Обычно? - Мирон даже не пытался скрыть свое удивление - что вообще значило это «обычно» - Это вообще нормально, что это… существо там находится? - Ну, я сам его туда заселил, - пожал плечами Слава, будто мохнатые чудища были для него рутинным делом, - Банник следит за баней и помогает мне, ну, во всяких делах. - Колдовских, - подсказал Мирон. - Ну, можно и так сказать, - отозвался Слава. - Чуднó, - Мирон медленно помешивал почти готовую картошку и размышлял о том, насколько он готов принять такого рода информацию. Слава усмехнулся. - Тут и не такое увидишь, Мирош, - прогундосил он, но потом снова посерьезнел, - Вопрос остается прежним - что у вас произошло? - А он не сказал? - Мирон повернулся к нему и поставил на стол сковородку, полную золотистой и умопомрачительно пахнущей жареной картошки. Он положил перед Славой вилку и сел на табурет рядом. - Он не говорит как мы. Может сумеет сказать какие-то отдельные слова, но это никогда не целые предложения и уж тем более не рассказ. Скорее передает образы, ощущения, - ответил Слава, накалывая еду на вилку. - Понятно. Время шло - Слава молча ковырял картошку в сковороде, а Мирон думал. Он уже не раз и не два репетировал рассказ про то, как и в какого рода неприятности влип Евстигнеев, про его исчезновение, про Охру. Но тот рассказ он должен был рассказать незнакомому дядьке-колдуну или беззубой бабке, но не человеку, которого он знал, чьи треки слушал, с кем стоял лицом к лицу на баттле. Ему бы хотелось отмахнуться от этой своей человеческой части, не сомневаться в своем решении, но у него никак не получалось. С другой стороны ситуация была такая, что в конце концов все равно нужно будет сделать выбор - либо Ваня, либо Вячеслав, и друг для Мирона был как-то важнее. - В общем, - начал Мирон, - это связано с Евстигнеевым и с его, грубо говоря, эзотерическими увлечениями. Сначала, правда, было увлечение какой-то нефоркой, которая этим всем занималась и даже проходила кастинг в «Битву Экстрасенсов». Не прошла. Но может быть она что-то все-таки умела, потому что Ваня прям углубился и начал меняться. Слава внимательно слушал, блуждая взглядом по комнате. Казалось, он впитывает каждое слово, каждую интонацию и было практически слышно, как шестеренки в его голове крутятся на полной скорости. - Потом появилось это его альтер-эго - Охра. И Охра был крутым и мощным проектом. Я ему так и сказал. А Ваня мне ответил, что это не проект и рассказал, что Охра - это типа сущность, с которой у Вани договоренности. Я думал у него потекла фляга на фоне наркотиков, но потом Охра мне показался сам и я уверовал. Мирон вздохнул - тут начиналось самое сложное. - Телка со временем куда-то исчезла, Ванин интерес к магии и Охра - остались. Дальше все было в порядке какое-то время. До плюс-минус прошлого месяца. Я решил, что у Вани очередной депрессивный эпизод или простой запой, он обычно в такие периоды уходит в себя немного и я к нему не лез. Но тут он прибежал ко мне посреди ночи, весь возбужденный, как на спидах, сказал, что что-то нашел крутое и утром меня туда отведет. Я дал ему успокоительное, уложил спать, а утром Ваня исчез. Я не нашел его ни дома, ни у друзей, ни в его привычных барах, но прям всерьез переживать я начал, когда ко мне стал приходить Охра. Я подумал, что раз Ванин подселенец так забеспокоился и еще и не может его сам найти, значит дело серьезное. Я навел справки и вот, вышел на тебя. Они посидели в тишине какое-то время и Мирон вспомнил вопрос, с которого все началось. - А в бане ко мне снова Охра пришел. Увидел его краем глаза в тазике, пока мылся. А тут этот твой вылез. Ну вот, теперь, кажется, все. Слава перевел на него пристальный взгляд и сощурил глаза, будто пытался разгадать какую-то загадку. Мирону под этим взглядом стало неуютно, будто Слава мог как-то прочитать его мысли и узнать, что рассказ был неполный, что были опущены некоторые очень важные детали. Про их договор с Охрой, например. - Охра разговаривает? - Не особо, - вопрос застал Мирона врасплох и он просто надеялся, что люди, которые говорили ему, что он отлично врет, ему не льстили, - Он больше как твой - передает какую-то эмоцию, шипит что-то. Ваня научился как-то с ним общаться, но мне такие приколы недоступны. Слава кивнул, постучал пальцами по столу. - И ты пришел ко мне только за этим? Чтобы найти Евстигнеева? - Найти, помочь ему, если будет нужно, и благополучно вернуть его целого и невредимого в родные пенаты, - уточнил Мирон. - Берешь от жизни все, я смотрю, - усмехнулся Слава, - Ты случайно не еврей? - Не знаю, надо у мамы спросить, - улыбнулся Мирон в ответ. - Неплохо, - похвалил Слава его шутку и Мирона это как-то даже порадовало, - Ну, значит будем искать твоего Ваню раз такое дело. Мне нужно будет время, чтобы подготовиться и завтра можем провести обряд поиска. Слава встал и хлопнул себя по коленкам. - Ужин был вкусный, спасибо хозяюшке. Ну, пойду я. - Подожди, - Мирон тоже встал, не понимая до конца, что происходит, - Ты уходишь? Куда? - К себе в сторожку, - невозмутимо ответил Слава, а у Мирона в момент вспотели ладони от перспективы остаться в этом доме на ночь одному. - Я с тобой. Славины брови поползли вверх по лбу, норовя слиться с линией роста волос. - Эээ, мне некуда тебя класть. - Могу спать на полу, не принципиально, - твердо ответил Мирон, - Я, блядь, здесь не останусь на ночь. Тебе придется меня вырубить, чтобы от меня отделаться. И то, я очнусь, и поползу за тобой. На лице Славы отразился весь спектр эмоций - от брезгливости и раздражения до понимания и принятия. - Ладно, - наконец вздохнул он, - Десять минут на сборы и выдвигаемся. Мирону больше и не нужно было. Пока он запихивал в походный рюкзак, выданный Славой, сменную одежду и одеяло, он размышлял о том, что он как-то слишком много благодарности, радости и других приятных эмоций испытывает по отношению к человеку, которого впоследствии должен будет скормить Охре.