Калинов мост

Крик петуха над ухом заставил Мирона вздрогнуть и моментально проснуться от резкого скачка тревожности. Он распахнул глаза, грудь тяжело вздымалась от участившегося дыхания. Это уже ни в какие ворота не лезло! Если так и дальше будет продолжаться он пустит несчастную птицу на бульон при первой же возможности, и похуй, если хозяин дома будет протестовать. Через окно в хату пробивался тусклый утренний свет. О том, чтобы заснуть обратно не могло быть и речи, и Мирон уставился в низкий бревенчатый потолок. Вчера они со Славой вернулись в сторожку ближе к вечеру, потому что поочередно, кряхтя и матерясь, тащили на себе два рюкзака с вещами и продуктами и, вдобавок, железную раскладушку, потому что Славе, как оказалось, в самом деле негде было положить его спать. «Гости в моем доме - это прям нонсенс, экзотика» - так объяснил он отсутствие дополнительного спального места в своей сторожке. Впрочем, матрас, второе одеяло и постельное белье у него всё-таки нашлись и, пока Карелин готовил ужин - гречку с тушенкой по-армейски, Мирон организовывал себе ложе, приставив раскладушку поближе к печке. Он прислушался - Слава, видимо, еще спал и слышно было как он тихонько посапывает сверху. Счастливчик, на печке было гораздо уютнее. Мирон повернулся набок и посильнее закутался в свое одеяло. Интересно, как они будут искать Ваню? Вчера Слава сказал с загадочной ухмылкой, чтобы Мирон готовился к «феерическому шоу, похлеще этих твоих заморских burning man’ов», на что Мирон ответил, что этот фестиваль проходит в Америке, а не в Англии, и что Мирон его отродясь не посещал, а Карелин обозвал его душным. Между ними вообще как-то неуловимо изменилось общение, практически ушла неловкость (кроме моментов, когда Слава на него пялился, пока он раздевался перед сном - тут Мирон просто был благодарен небу за то, что он никогда не краснел из-за неловкости, а то выдал бы себя с потрохами). Но они стали чаще перебрасываться всякими фразами по мелочи, улыбаться друг другу и шутить. Может быть их сблизили совместные страдания во время перетаскивания раскладушки, может еще что-то, Мирон не успел проанализировать свои эмоции в отношении таких качественных изменений - кто-то поднялся по крыльцу и дверь в хату открылась, впуская внутрь волну морозного воздуха. Мирон повернулся - Слава как раз стряхивал снег с лохматой головы. - Дядь, ты че, спишь еще? Вот буржуй, - прогнусавил Карелин и стянул валенки, наступая им на пятки, и там же скинул свою страшную, как смертный грех, собачью шубу. По спине Мирона, несмотря на близость печки и теплое одеяло, пробежал холодок. В горле резко пересохло. - Я думал, это ты еще спишь. Карелин прошел в хату, взял со стола заварочный чайник и принялся пить прямо из носика. - Не-а, - он вернул чайник на место и утер рот рукой, - Я встаю до рассвета. - А кто же тогда сейчас сопит на печи? - хрипло спросил Мирон, чувствуя, как страх постепенно заползает под кожу. Слава наконец развернулся и посмотрел на него, нахмурив брови. Он подошел поближе к печке, наклонился, вытащил из какого-то угла кочергу и приложил указательный палец свободной руки к губам. Мирон замер. Карелин приблизился, ступая по полу нечеловечески тихим шагом, и, прежде чем Мирон успел опомниться, резко ткнул кочергой в темноту за трубой. Оттуда с обиженным визгом кубарем скатилось черное маленькое тело и забилось под печь. - Страйк, - победно взмахнул кулаком Слава. - Кто это был? - Мирон уже встал с раскладушки и натянул треники, которые захватил с собой из шкафа-самобранки. - Коргоруша. Небось на ухо орала и ты проснулся? - А эта коргоруша умеет орать голосом петуха? - поинтересовался Мирон. - Она что угодно умеет, - усмехнулся Слава, - Это типа бес-помощник, но, как видишь, есть нюансы в виде вредного характера. Мирон наклонился и заглянул под печь, туда, где лежали поленья на растопку - ему показалось, что в темноте зашевелилось что-то маленькое. Мирон присел на корточки и протянул ладонь в сторону шевеления. - Смотри, чтобы не укусила, - предупредил его Слава, но к Мирону никто так не вышел, и через пару минут он бросил свою затею. - Ткнул то ее зачем? Слава уже стоял у стола и ваял утренние бутерброды. - Да не ткнул я, она просто железа испугалась, - отмахнулся он, жирно смазывая хлеб майонезом, - Успокоится - вылезет. - Ну всё равно, жаль ее как-то. Мирон подошел ближе и заметил, как Карелин скосил на него сверху пренебрежительный взгляд. - Не надо их жалеть, Мирон Яныч. Все они живут по другим законам и если обращаться с ними, как с людьми, то тебя быстро сожрут, если не сделают чего похуже. - Девочка, которая меня вчера в деревню водила, - вспомнил Мирон их с Катей утренний разговор, - Сказала, что ей нельзя в дом… Слава кивнул. - Ей нельзя, когда меня нет. Когда я в доме - ей можно здесь тусоваться. - А почему? - поинтересовался Мирон. - Потом узнаешь, - Слава придвинул к нему поближе тарелку с большой пирамидой бутербродов с вареной колбасой, - Клювом своим большим не щелкай, а ешь давай. Следующие полдня Карелин только и делал, что носился из дома на улицу и обратно, вытаскивая, как фокусник, из разных углов какие-то ветки, артефакты, книги и банки с различным наполнением неизвестной этиологии. Когда Мирон предложил ему помочь - чисто из вежливости на самом деле, так то он не особо горел желанием бегать по Славиным поручениям - тот от него только отмахнулись, поэтому Мирон на правах надоедливого гостя просто таскался следом, как привязанный. За эти несколько часов Мирон узнал про Славу много того, чего не узнал бы, если бы не специфические обстоятельства, в которых они оказались. Например то, что Слава бубнил себе под нос рифмы к названиям предметов, которые собирал для проведения обряда. И пускай рифмы у него, на вкус Мирона, были неказистые, забавно было наблюдать изнанку чужого творческого процесса - он вполне мог себе представить, что именно здесь, в глухом лесу, вдали от цивилизации, в практически полном одиночестве, Слава написал часть своих треков, рифмуя «книгу» с «торопыгой» и «лоханку» с «буханкой». В какой-то момент Мирон устал за ним бегать и сел на ступеньках крыльца, наблюдая за тем, как Карелин выкладывает на утоптанном снегу большой круг из камней и сыплет вокруг что-то из тяжелого на вид мешка. Слава как будто вообще не мерз - он был в старинных на вид, перелатанных штанах, в валенках на ногах и в той же тонкой футболке с литерой «А». От него как будто даже пар шел. Мирон натянул повыше ворот куртки - у него замерз нос. - Слушай, тебе не холодно? - подал он голос, когда Карелин снова пробежал мимо него сначала в дом, потом обратно - во двор, неся в руках банку и увесистую черную книгу. - Не-а, - беспечно отмахнулся Слава, - Иди сюда. Мирон с неудовольствием встал со своего насиженного места и подошел ближе. В глубине двора Слава выкладывал на рабочий верстак всякую занятную мелочь - мешочки с травами, внушительную копну седых волос, пол-литровая банка, как теперь рассмотрел Мирон, была доверху наполнена зубами. В довершение к композиции он вытащил из кармана штанов полиэтиленовый пакетик со свежим мясом. - Зачем это? - поинтересовался Мирон, с любопытством исследователя разглядывая накрытую поляну. - Хочу тебе показать, что ты сделал неправильно, когда меня искал, - задумчиво ответил Слава, расправляя на свободном пространстве кусок ветоши, - Смотри внимательно, дважды мастер-класс давать не буду. В паучьего вида Славиных пальцах предметы словно ожили. Мирон как завороженный смотрел за тем, как он складывает в центр ткани мясо, зубы, сыплет травы и еще что-то черное, будто соль с углем, и не мог даже моргнуть. Это была чистой воды алхимия, за которой он наверняка не имел права наблюдать и свидетелем которой невольно стал, и теперь никогда не смог бы забыть. Даже воздух между ними изменился - Мирон через все слои одежды чувствовал жар, идущий от Карелина, его мощь, отголоски которой он ловил еще на баттле, но не обратил на нее тогда внимания. Сейчас он ощущал ее в полной мере. Если бы не Славины объяснения между делом, он так и не понял бы логику наполнения тряпицы, настолько весь этот опыт его захватил, отключил цепкое обычно внимание и логику, затапливая все его тело звенящим чувством, будто у него зудели и вибрировали нервные окончания. - Вот так, - Слава сделал шаг назад, с довольным видом оглядывая проделанную работу, - А теперь, - он глянул на Мирона сверху вниз таким взглядом, что ему резко стало страшно, - Снимай штаны. - Это зачем? - Мирон инстинктивно сделал шаг назад. - За работу платить надо, ваше Еврейство, - ехидно хмыкнул Слава и как-то незаметно сместился ближе к Мирону, - Натурой. Магия момента была утеряна безвозвратно - пружина внутри Мирона натянулась мгновенно, кулаки сжались сами собой. Если Карелин не шутит, то Мирон въебет ему прям там же. Но тут края губ Славы растянулись и он гулко расхохотался. - Карелин, ты дебил? - зло выплюнул Мирон и даже сам не понял до конца, из-за чего разозлился. То ли от тупой шутки, то ли от того, что сам так быстро на нее повелся и не выкупил. - Ты бы себя видел, - посмеиваясь и поглаживая себя по животу ответил Слава, - Но отплатить натурой все равно придется. - Карелин, если ты серьезно, то я не буду с тобой спать. Больной, - Мирон скрестил руки на груди - второй раз он на эту ерунду не купится. - Я - здоровый, - Слава театрально ударил себя кулаком в грудь, - И ничем бы не заразил отца русского рэпа. Но мне от тебя нужен только какой-нибудь биологический материал - кровь, зубы. Сперма. Про волосы даже не спрашиваю. Мирон раздраженно закатил глаза - ну в самом деле, нужно было Карелину все испортить как раз тогда, когда в глубине момента он нащупал что-то, что очень давно искал, какую-то ниточку, давно утраченную, тоненькую. И не успел за нее ухватиться. Убежала ниточка, блять. Он резко пихнул левую ладонь Славе под нос. - На, режь, или че тебе там нужно. Он никак не ожидал, что Славино прикосновение окажется таким аккуратным, невесомым даже. И что от него прошибет током с головы до пят. Мирон крупно вздрогнул и глянул на Славу, ожидая, что он тоже это почувствовал, но тот только сосредоточенно разглядывал миронову ладонь. - Скучный ты, Яныч, - в конце концов хмыкнул Слава и потянул его за ладонь так, чтобы она оказалась над всем тем, что он ранее разложил на тряпице. В его свободной руке почти как из воздуха появился небольшой складной нож - черный, острый даже на вид. Слава вздохнул. - Это будет не больно, сынок, - вроде как пошутил он, но в голосе не было ни капли насмешки или легкости. Наоборот, он был хриплый, вязкий. На Мирона Слава не смотрел - только на перевернутую кверху ладонь. Мирон не боялся боли, а сейчас был к ней даже готов, но все равно прикосновение лезвия к вене на запястье было неприятным. Он резко втянул воздух через сжатые зубы, бросил рефлекторный взгляд на Славу и боль как-то сразу отступила, уступив место удивлению - Карелин сам скривился так, будто его резали, а на его шее черными цифрами проступила татуировка. Только сейчас Мирон понял, что не видел этих знаков на Славе весь день, как будто их не было. Он посмотрел на ладонь - и да, колесо тоже проявилось, но не так отчетливо, скорее выцветшими фрагментами. Кровь тем временем бодро капала на разложенные на верстаке мясо, зубы, пепел, тряпицу, чужие волосы и Мирона от этого вида вдруг замутило - его мгновенно накрыло паническим ужасом от осознания, что именно он сейчас делает, что это все не шутки, а по-настоящему, что он делает сейчас что-то абсолютно противоественное, дурное, чего не должно быть в принципе и с чего уже не соскочить. Мирон вроде и не дергался, но Слава, будто почувствовав смену настроения, сжал его запястье крепче, удерживая на месте. Ярко-красная кровь успела значительно пропитать тряпку прежде чем Слава опустил его руку. Но не отпустил окончательно. Также как прежде нож, в его пальцах появился большой медицинский пластырь. Карелин с извиняющимся видом улыбнулся Мирону, Мирон кивнул в ответ. Он поднял руку повыше, пока Слава заклеивал порез, аккуратно расправляя по коже белые тканевые края. - И что теперь? - задал вопрос Мирон, когда с медицинскими манипуляциями было покончено и он смог со спокойной совестью отодвинуться подальше от Карелина и его фокусов. Мирону было слишком много и слишком тесно. И просто - слишком. Нужно было как-то выкрасть себе время побыть в одиночестве и всё хорошенько обдумать. Слава тем временем повернулся к верстаку и собирал ветошь со всем содержимым в увесистый кулек наподобие того, что был у Мирона. Только этот был больше и какой-то более волшебный, что ли, Мирон не мог до конца понять, почему у него сложилось такое впечатление. Может быть потому что он сам принимал участие в его создании, так сказать, потом и кровью. В ванькином то кульке лежал окурок сигареты из пепельницы из его дома и пара волосков, которые Мирон с горем пополам наскреб с бритвы. - Слушай, Карелин, а почему здесь моя кровь, а тот эзотерик в Москве попросил что-то, что принадлежало Ване? - полюбопытствовал Мирон. - Дилетантство потому что, - фыркнул Слава, - Начитались в своих книгах и интернетах что-то про магию и обряды и рубят бабки, а ты вон в лесу чуть не заблудился. Что ты ему хоть дал? - Волосы с бритвы и окурок. - Ну ладно, еще куда ни шло, - вздохнул Слава, но вид у него все равно был недовольный, - Кусок мяса положить внутрь или семенную жидкость - ахуенный вариант. Волосы, кровь - в целом хорошо. А вот окурок - это прям пиздец. Чем больше генетического материала, тем точнее эффект. - Но мы же сейчас вроде Ваню будем искать, а не меня, - скептически ответил Мирон. - Не все такие Гарри Поттеры, как я, Мирош, - лицо Карелина лучилось неприкрытым самодовольством, - Мне достаточно того, что вы с Ваньком друзья. Или кем вы там друг другу приходитесь? - Друзьями, - Мирон только закатил глаза на очередную скабрезность. - Ну вот, как я и сказал, - невозмутимо продолжил Карелин, - Ты его давно знаешь и еще и видел перед самым его исчезновением. Нам этого с лихвой хватит. А теперь - ждем темноты. А я пойду покемарю, устал. Мирон взглядом проводил зевающего Карелина, пока тот не скрылся в доме. Вот оно настало - то свободное время в одиночестве на подумать, которое он так ждал.

***

Мирон затрахался думать. Что-то не складывалось, не связывалось в его голове, как он ни старался все уложить по полочкам, и чем больше он думал, тем больше увязал в паутине. Будто муха, попавшая в ловушку. Но - вот те бабка и юрьев день - паутину плел тоже он сам. Он что-то почувствовал рядом с Карелиным, но что именно? Мирон никак не мог подобрать этому название. Это было похоже на вдохновение, когда его накрывало внезапно, с наскока, и где и с кем бы он ни был, он отключался - от разговора, от секса, от ссоры - открывал заметки, диктофон, брал салфетку, бумагу, что угодно, и писал то, что приходило в голову рифмованными строками. Но сейчас было не то. Ему не хотелось писать. Ему уже очень давно не хотелось ничего писать. Но та ниточка, которую он на мгновение почувствовал в присутствии Славы, она была настоящая. Она куда-то вела, Мирон это точно знал. И чем больше он об этом думал, тем сильнее чувство, которому он не мог пока дать названия, разрасталось в нем, и тем больше сомнений в нем вызывала его изначальная затея. Найти Ваню. Отдать Охре Карелина. Голова шла кругом. К горлу подступила тошнота. Промаявшись так пару часов, Мирон не получил никаких ответов от себя же, он только замерз и голова начала болеть. Он тихонько прошел в дом, чтобы не потревожить Славу, если тот еще спит, но в комнате никого не было. Была натоплена печь и в соседней комнате слышались глухие шаги. Мирон разулся и присел на свою раскладушку, уронив голову в руки. Как незаметно на смену уверенности пришли совесть и страх, а ведь это было совсем на него не похоже. - Ой, дядь Мирон, это ты! Мирон поднял голову - перед ним стояла Катя. На ней был белый простенький сарафан, на голове - две косички с вплетенными в волосы зелеными ленточками. - Привет, Катюш, - Мирон выдавил из себя улыбку, несмотря на то, что улыбаться и с детьми разговаривать было сейчас последним, чего ему хотелось. Девочка, будто считав его настроение, слегка улыбнулась и сделала шаг назад. - Братик просил тебе передать, чтобы ты поел быстрее то, что на столе, и надел его шубу. Как стемнеет - я тебя отведу туда, где он будет танцевать. Только нужно побыстрее - скоро начнется. Также внезапно как появилась, Катя пропала из поля зрения. Мирон прикрыл глаза и пару раз глубоко вздохнул - да, слишком много, его мозг не успевал обрабатывать происходящее. За окном действительно начинало темнеть. По-зимнему стремительно, неуловимо. Ему оставалось не так много времени. На столе стояла пиала с бурой кашей и лежала записка - «Съешь кутью полностью. Надень мою шубу. В кармане шубы - куль. Отдашь его мне во время обряда». Мирон раздраженно поджал губы - опять этот императивный тон, но тем не менее, он сделал все именно так, как было написано в инструкции. Каша оказалась сладкой, медовой, из перловки, как показалось Мирону, и с большим количеством мака, который хрустел на зубах. Внутри сразу разлилось тепло и сытость, будто он не пиалу каши съел, а по меньшей мере кастрюлю, и в голове как-то сразу все улеглось - все переживания, зацикленные мысли, раздражение из-за того, что у него все не получалось прийти к однозначности в собственных решениях, - все это успокоилось, будто Мирон курнул травы или хорошенько поебался. Обычно настолько блаженная тишина появлялась в его голове только в этих двух случаях. Может быть в еду что-то было подмешано, но Мирона это не сильно волновало. Его вообще теперь ничего взволновать не могло. Он медленно обулся, разглядывая свои ботинки будто впервые их видел, натянул славину шубу, которая оказалась гораздо тяжелее, чем он предполагал изначально, нащупал в правом кармане увесистый кулек и вышел из хаты. Лес встретил его темной морозной синевой и блестящими, будто в хрустальной панировке, черными деревьями. Мирон замер на крыльце. За эти дни он этого не замечал, но тут вдруг увидел, насколько вокруг было красиво. Лес уже не казался страшным и чужим, он будто согласился с присутствием Мирона, разрешил ему заглянуть в тайны, которые он скрывал. Звезды растеклись молоком над кронами сосен и блестели также, как иней на деревьях. Чем дольше Мирон смотрел, тем больше ему казалось, что на самом деле нет никакой границы между лесом и небом, между ним и лесом, и что все они медленно сливаются в единое космическое вещество, и что он тоже очень скоро распадется и станет сверкающей точкой в синеве. Может быть он даже этого хотел. Сколько он так стоял, Мирон бы не ответил даже под дулом пистолета, но из странного транса, в который он впал, его выдернуло прикосновение к руке. Холодные пальцы сжали ладонь. Мирон потянулся и пошел прежде чем осознал, что его за собой тянула Катя. Тянула к большому костру, который Мирон до этого даже не заметил. Языки пламени тянулись к небу, танцевали, ревели, трещали, маялись, ограниченные каменным костровищем. Чем больше Мирон смотрел в них, тем сильнее огонь казался ему живым, дышащим, как будто еще чуть-чуть и он заговорит, запоет свою песню. Им оставалось сделать три шага до костра, когда Катя остановилась и потянула его вниз - на лежащее на земле бревно. Мирон сел. Его лицо горело то ли от жара, то ли или еще от чего-то, и ему вдруг стало тревожно. По затылку побежали мурашки и он обернулся рефлекторно, вглядываясь в черноту леса за спиной. Катя, молчавшая все это время, дернула его за рукав шубы, ткнула пальцем в чащу и прошептала: - Смотри, вон там. Мирон посмотрел туда, куда она указывала и волосы на его предплечьях встали дыбом - едва различимая среди деревьев, огромная черная тень, похожая на медведя, медленно шла к ним, покачиваясь из стороны в сторону. - Блядь, - вырвалось у Мирона против воли. - Тсссс, - Катя смотрела на него строго-строго, - Будь тише. Не мешай братику. Мирон посмотрел на нее - какому братику? Но стоило ему снова бросить взгляд на приближающееся существо, как он понял - это был Карелин. И от этого становилось еще страшнее. Он двигался на четвереньках, совсем как животное и также тихо - ни шороха, ни скрипа с морозного снега. Когда Карелин приблизился достаточно, чтобы его можно было хорошенько разглядеть, Мирон увидел, почему он сначала показался ему медведем - на Славе действительно была надета гигантская черная медвежья шкура, с оскалившейся мордой, торчащей над славиной головой. Он остановился у самой границы светового круга, все еще на четвереньках и не двигался дальше, покачиваясь из стороны в сторону. Глаза были закрыты. А лицо… Мирон просто знал, что перед ним Карелин, но лицо его было совсем другим - тени и блики ложились, причудливо искажая черты и делая его совсем чужим, щербатым и морщинистым, будто это был древний монгольский дед, а не знакомый Мирону русский парень на третьем десятке жизни. Но когда Слава подал голос - вот тут Мирон ахуел окончательно. Карелин рычал. Утробно, низко. В этом не было ничего человеческого, но и животного тоже не было. Это было потусторонним, будто голос шел из самой земли, из черной ночи, из самого начала времен, когда люди поклонялись пещерным медведям и рисовали кровью на стенах своих пристанищ, надеясь, что рисунки защитят их от хищников, способных в одну ночь убить целое поселение. Мирон сидел и не мог двинуться, завороженный представлением, хотя какая-то его часть истошно орала ему вскочить и бежать, куда глаза глядят. Но тело его не слушалось - оно ощущалось чужим и свинцовым, и только сердце билось быстро-быстро, будто рвалось пробить в груди дыру и ускакать куда подальше самостоятельно. Рычание тем временем начало приобретать характер мелодии. Сначала она разделилась на два тона, затем на четыре, а затем Мирон услышал слова. Чужой язык ворвался в сознание и отпечатался на мозге леденящими непонятными фразами. Слова песни толкались, бились друг с другом, будто это была не песня, а война на истребление. Рваные, хриплые стоны сменялись истошными вскриками. Слава поднялся с четверенек на ноги, встал во весь рост и затрясся, запрокинув голову, и внезапно прыгнул из тени на свет. И принялся танцевать. Сколько это длилось, Мирон не знал. Как и не понял, в какой момент у Славы в руках появился круглый бубен, в который он принялся отчаянно колотить, не сбавляя темпа своего гротескного танца. Он то нырял к земле, сгибаясь в три погибели, и становясь практически крошечными по сравнению со своим обычным ростом, то выпрямлялся резко, как пружина, раздавался весь, становился больше, больше, что казалось, он растет выше пламени костра, выше деревьев, выше самого неба, и скоро заполнит собой всё пространство. Он прыгал и кружился, запрокидывал голову, изгибался нечеловечески, как гуттаперчевый, как будто он был без костей, без мышц. Как будто он был тенью, а тень была им, и рычал, пел, повторяя одни и те же слова снова и снова. Мирона затошнило, будто он был в центрифуге, которая все разгонялась и не думала останавливаться. Он на мгновение закрыл глаза, чтобы отдышаться, но вдруг все смолкло. На его лицо легло влажное, горячее дыхание. Слава сидел перед ним на корточках, заслоняя костер своим массивным, одетым в медвежью шкуру телом, и протягивал ему руку ладонью вверх. Мирон посмотрел на нее, не понимая, чего от него хотят. - Кулек, кулек достань, - где-то сбоку зашептала Катя и Мирон опомнился - точно, кулек! Он вытащил сверток из кармана и попытался положить его Карелину в ладонь, как вдруг тот схватил его руку и принялся что-то неразборчиво бормотать. Мирона прошибло током от крепкого касания, хотелось вырваться, прекратить контакт, но держали железной хваткой - он скорее себя покалечит, чем освободится. Но и выносить такую связь было невозможно. Мирона затрясло как от озноба, также как трясло Славу во время танца, а между их ладоней магический сверток будто горел и плавился, обжигая кожу. Все закончилось также внезапно, как и началось. Карелин вдруг резко встал, сделал шаг назад, потом еще один. Он открыл глаза и взгляд его был безумный, черный, рот оскалился в гримасе, ощерившийся белыми зубами. На мгновение Мирону показалось, что у него не зубы, а самые настоящие звериные клыки. Слава сделал еще шаг назад и оказался практически вплотную к костру. - Стой! - закричал Мирон и рванул было вперед, но его удерживали на месте чьи-то руки. Катя держала его за подол шубы так крепко, как не смог бы никакой семилетний ребенок. - Тихо, братику нельзя мешать. Мирон с ужасом смотрел, как вытянутая славина рука скрылась в костре. Правая ладонь взорвалась ослепляющей болью - она горела, как будто не Слава сейчас пытался остаться без конечности, а сам Мирон. Но ни ожога, ни даже покраснения не было, только боль, и она резко закончилась как только Слава вытащил руку из огня. - Нашел, - прохрипел Слава с безумной улыбкой и упал навзничь.