Даяра. Дороги Средиземья

— Здесь очень красиво, не так ли? Боромир вздрогнул от звонкого голоса, раздавшегося будто из ниоткуда. Но спустя мгновение с ветки спрыгнула Даяра, почти потерявшаяся в своем серебристом наряде среди серебра листьев, словно подтверждение, что и в этом чудесном краю не стоит терять бдительность. Даже если вокруг все тихо и прекрасно. Да и до красот ли было военачальнику Гондора? Он посмотрел на обманчиво спокойную девушку, которая сначала проспала сутки, ни на что не реагируя, а потом исчезла, как видение, еще на столько же. По возвращении она разбила все возмущение Арагорна ясной улыбкой и невинным «гуляла с друзьями». Ведь, как оказалось, дочь Последнего Дракона привечали в эльфийском королевстве, несмотря на то, кем был ее отец. Боромир слышал историю Смауга Ужасного и его смертной возлюбленной сотни раз. В разных пересказах — от убеленных сединами мудрецов до пьяных россказней в тавернах. И не верил ни тем, ни другим… Он был слишком практичным человеком, чтобы верить в сказки. Теперь он смотрел на живое доказательство этой сказки и путался в собственных эмоциях. С того момента, когда они перешли границы Мории, сомнения не оставляли первого маршала. Боромир боялся, что их безумная затея обернется неудачей и тогда все погибнут. Его Гондор падет… Разве не безумием было нести Врагу то, чего он жаждет больше всего? Эти мысли час за часом отравляли его разум, мешали спать. Боромир давно потерял веру в хороший исход. Он был воином, а не мечтателем. И теперь только надеялся уберечь друзей, спасти их.  — Ты ведь не о красоте пришла говорить? Тоненькая, как стебелек. Казалось, дунешь — и переломится, но такая сильная. Он видел, с какой безрассудной отвагой и свирепостью сражается эта девочка… Золотые волосы, яркие и впитавшие в себя тепло солнечных лучей. Лукавое личико, бывавшее очень красивым, когда его обладательница уходила в себя и задумывалась о чем-то недоступном. И глаза — как две чаши полные искристого пламени. Они-то и выдавали, что перед ним не просто смертная девушка. Даяра хорошо ладила с хоббитами и уважала Арагорна. Держалась с отстраненной учтивостью с эльфом, которому была любопытна. Избегала Гимли, чтобы не было ссор. Как же она относилась к нему? Точно не млела, как другие девицы. Высокий титул и слава освободителя Осгилиата ничего не значили в ее глазах.  — Ты почти все время молчишь, избегаешь друзей, будто тебя что-то терзает, военачальник Боромир. Да, я поступаю точно так же, — взмахом изящной ладошки Даяра не дала ему открыть рот чтобы возразить, — но у меня есть причина, согласись. Так что случилось у тебя? Почти ребенок… Боромир отвернулся, каменея в своем упрямом нежелании говорить. Как озвучить свои страхи, которые считаешь позором, и сомнения, преследующие с самого начала похода? Как ей рассказать о грузе ответственности за целый народ? Объяснить, что Гондор возложил на него столько надежд, а его отец ждет, что он привезет решение, которое поможет выиграть войну. И это той, которая играется с кошкой и разучивает неприличные стишата с хоббитами, открыто смеется и любит весь этот огромный мир. Точнее, когда-то смеялась… Он все время забывает, что Даяра старше, чем кажется на вид. Что она прошла много дорог за эти десятилетия. И пройдет еще больше, если выживет. Даяра наблюдала, как мощные плечи каменеют, а мужественная челюсть стискивается… Сейчас бы прослезиться от умиления, да что-то она не в настроении. Воин Гондора, видимо, не знает, что дракон раздробит камень лишь бы получить желаемое, а то так долго бы не упирался. Молчание ему точно не поможет. Может, Боромир упрям, но он имеет несчастье связаться с ней, дочерью Последнего Дракона. В золотом великолепии Лориэна гондорец казался потерянным и раздавленным. Впрочем, Даяра и так догадывалась, что так сильно тяготило славного воина. Мама предупреждала насчет него. Кольцо не упустило возможности, и его шепот лился в уши Боромира, пусть сам он этого не замечал. Благими намерениями выстлана дорога в ад. Всего один неправильный выбор, и этот упрямый осел погибнет — благородно, красиво… Но к черту пафос! Даяра достаточно уже потеряла, чтобы смотреть на еще одну бессмысленную смерть.  — Мне неспокойно, вот и все. Краткость сестра таланта, значит. Ей тоже было неспокойно. Даяра с радостью вместо отдыха сбежала бы на рубеж. Туда, где полчища орков и пауков пробуют на зуб стражу Золотого Леса. Уж там будет не до раздумий и не до горя. Успевай махать мечом, перерезая мерзкие глотки. Но кто же ее отпустит? Точно не Владыка и леди Галадриэль, которые когда-то пообещали маме присмотреть за ней… Словно Яна Морийская предчувствовала, что не сможет оберегать ее вечно.  — Долгие столетия только чары леди Галадриэль берегли покой этого места. Теперь этого недостаточно. Пришло время копий, стрел и клинков. Даяра намеренно начала издалека. Умение увести за собой по тропе воспоминаний у нее от отца. Она видела Золотой Лес еще мирным, когда Тень пряталась на Востоке и Лес спал зачарованным сном. И все же по меркам Галадриэль ее память отражала Лотлориэн уже в осеннюю пору, в эпоху заката, пусть еще спокойного. Теперь же зло бьется, чтобы сжечь каждый меллорн и добраться до Владычицы. Саурон еще в бытность цепным псом Мелькора помнит другой, хранимый магией, край. Он жаждет сорвать кольцо Нэнья с пальца Владычицы. Вернуть то, что, как он думает, его по праву. Так, как будто это не мастерство внука Феанора создало в горниле Три эльфийских кольца. Саурон сжег Эрегион, но желаемого так не получил.  — Что это было?  — Моя память, разделенная на двоих. Все драконы умели так. Она не хотела, чтобы он видел пылающий Эрегион… О Кольцах лучше молчать. Особенно в такие темные времена. Но одно воспоминание вело за собой другое. Что-то Даяра знала от мамы, другое рассказал отец вместо сказки на ночь. Третье же от Него. Все эти дни Голос-во-Снах молчал, не тревожа ее, давая скорбеть. Удивительная чуткость для того, кто переворачивал мир с ног на голову только из прихоти. Даяра хотела услышать Его, как никогда. Только Мелькор мог дать ответ, где сейчас отец. С ним, за Стенами Ночи, или же… Но ей лишь молчание эхом вторило. Это подводило к одному выводу, который делала мама, когда особенно злилась. Вала прежде всего редкая сволота. А потом уже все остальное, за что его ненавидели и почитали. Конечно же, ненависти и страха было больше.  — Боромир, за Кольцом всегда следует война. Если мы повернем в Гондор, как ты хочешь… Стоит коснуться кольца, и Гортхаур будет знать, где оно. И он сожжет Белый город дотла, убьет каждого, но доберется до него. Ты должен понять: единственный наш шанс победить — это уничтожить его раз и навсегда. У него кружилась голова от того, что показала ему эта девочка… Так просто и буднично. Столько ужаса и боли. И как Даяра со всем этим живет? Если это ее память.  — Ты юна, чтобы помнить все это.  — Дар отца. Каждый дракон помнит то, что знали те, кто был до него. Ей не было дела до сомнений военачальника Гондора. Боромир увидел достаточно. Ему хватит этого, чтобы хорошенько подумать. Готов ли он видеть выпотрошенное тело отца, повешенное как знамя? Ведь с Саурона станется повторить то, что он сотворил с сыном Куруфинвэ Искусного и внуком мастера Феанора. Мерзости и злобы в нем за века шатания в образе бестелесного духа набралось достаточно. Пускай же Боромир увидит в Кольце не только ключ к победе, как ему ошибочно мнится. Пара ночей кошмаров должны научить его осторожности. Как и изуродованные тела всех, кого он любил. Чары голоса дракона могут многое. В том числе навести морок. Даяра вовсе не чувствует себя виноватой, потому что это было необходимо. А светлые бывают слишком слабы для той жестокости, которая иногда может спасти. Именно поэтому почти для каждого, не видевшего настоящего зла, она слишком плоха.