Даяра. Дороги Средиземья

Было сложно сохранять подобие безмятежности… Даяра все-таки была на половину драконом, поэтому желание выместить на ком-то свой гнев, боль, ярость, в конце концов, было очень сильным. Таким, что она едва сдерживала не лучшие черты своего характера, метафорически обрастая чешуей, словно броней, только бы удержать пламя внутри. И несмотря на весь свет эльфов она плохо спала. В основном бродила в пустоте и во тьме. Звала и звала… Того, кто и не думал откликаться. Словно сломанный ребенок резко перестал быть Ему интересен. Ага, так Даяра и поверила. Мелькор не мог резко потерять интерес к той, с которой говорил все эти годы, той, которую старался переделать, придать нужную форму, и той, которая так отчаянно ему сопротивлялась, пока не способная возненавидеть. Врагом для Даяры был Саурон. Отныне и навсегда. Владыка же был отцом ее отца. Это если сильно упростить. Человеческая часть уберегла ее от искажения, которое несли в себе все Змеи Севера, но не от связи с Ним. Так, как будто растерянной девочке, только начавшей познавать мир, не хватало нити, навечно связавшей ее с невообразимой древностью. В детстве о Мелькоре Даяра предпочитала молчать. Чтобы не тревожить лишний раз маму. Не делать больно отцу, который точно бы винил себя за то, что дочь слышит Его. Будто от крови можно уберечь. Ее мало кто мог понять. Ведь не было никого, кто удостаивался «чести» беседовать с Врагом Мира. Не эльфам же поведать, что она на досуге болтает с Морготом? Чтобы ее убили, со всем милосердием, конечно же. Даяра знала, что это только ее тайна и только ее ноша. Она просто не имеет права обременять ею кого-то еще. Теперь же молчание Голоса-во-Снах было просто невыносимым. Она конечно же хотела знать, что… отец… Что с ним вообще? Владыка молчал, а дочь дракона еще не достигла той степени безумия, чтобы ломиться в Стены Ночи безо всякой надежды их пробить. Да и Последнюю Битву Даяра вовсе не желала приближать. Пусть искаженная, но Арда была единственным домом, который она знала. И о том, что будет после того, как старый мир сгорит в огне, она да и никто вообще не имел ни малейшего представления. А неизвестность пугает. И в один из таких пустых, одинаковых дней ноги сами привели ее в кузницу. Отец учил ее ковать и создавать огнем. Показал, что яростное пламя пригодно не только для уничтожения и разрушения. Даяра не была столь искусна, как Последний Дракон. Чтобы стать вполовину такой же умелой, каким был отец, ей понадобится несколько тысяч лет. Пугающая бездна времени. Но чтобы сковать из мифрила простенькую кольчугу умения Феанора не требовались. Только пламя, магия и ее весьма приличные навыки кузнеца. С мифрилом было не так муторно работать, как с другими редкими металлами. Он был податлив и сам стремился принять заданную форму, будто чувствуя намерение мастера. В Лориэне были самые большие запасы этого металла после Мории. Таково было желание ее мамы. Яна словно предчувствовала беду, когда переправляла сюда слитки мифрила, чтобы Золотой Лес точно выстоял в войне, и Даяра могла воспользоваться сокровищницей Владык, если возникнет необходимость. Тугая коса, обернутая короной вокруг головы, рубашка, удобные штаны и жар, который мог снять кожу с кого угодно, кроме нее. Даяра раздувала и сдерживала свой собственный огонь. Позволяла ему плавить мифрил до серебряных ручейков. Придавала нужную форму неторопливо, ведь поспешность отразится на качестве. За ее работой наблюдали. Арагорн, гном и эльфы-кузнецы, никак не вмешивающиеся в процесс. Конечно, им было интересно за ней наблюдать, ведь они ковали по-другому. Пламя, которое было в горнах эльфийских кузнецов, не было таким опасным и таким злым, неправильным для Перворожденных. Ее, наверное, могли осудить, но было ли Даяре до этого дело? В общем, нет. Пока огонь способен спасти ее или друзей, она будет делать то, что должна. Да и как отказаться от того, что есть твоя суть? Путь в небо навсегда закрыт для той, у кого нет крыльев. У эльфов был их свет, у нее — лишь пламя. Даяра день ото дня мастерила защиту. Плетение не напоминало плотно прилегающие чешуйки, как у Фродо. Сковать так было слишком сложно, требовался совсем иной уровень мастерства и опыта, поэтому Даяра не стала даже пытаться повторить. В ее изделии главным были плотно прилегающие к друг другу маленькие кольца в два ряда на груди. Там, куда в сына наместника Гондора должны были угодить стрелы. Как бы ни был силен урукхай, стрела все равно теряет силу с дальностью полета. А мифрил… Остановит и копье тролля. Упрямый гондорец должен выжить. Она провела у кузнечного горна три долгих дня и ночи, под конец валясь с ног от усталости. Перемазанная сажей, уставшая и бледная, как тень, Даяра настояла, чтобы «подарки» они примерили прямо сейчас. И эльф, и Арагорн, и Боромир. Гном бы от нее ничего не принял. Для хоббитов защиту обещали сковать эльфы по приказу Владыки, который же и заставил упрямую дочь дракона пойти отдыхать, пока Даяра не свалилась совсем без сил. Ей было плевать, что мифрил — королевский дар, цена которого очень и очень высока. Тягу к злату, сокровищам — преступную, опасную и сводящую с ума — она от отца не унаследовала. Даяра видела и умела ценить красоту металла и драгоценных камней, но их зов рассудок ей не туманил. Их Братство шло вперед по лезвию тоньше волоса, и в такой опасности ничто не имеет ценности, кроме жизни. Особенно для той, кто только что пережила страшную потерю. Даяра не знала, каким будет исход. Она имела лишь смутную надежду и горячую веру, что «сказки» мамы не могут оказаться ложью, что Третья Эпоха закончится коронацией нового государя. Вся эта боль и весь этот ужас не будут напрасными. Ее ярость приведет к благородной цели, а ненависть не выжжет душу дотла, оставив только пустоту. Как дракон она прощать не умела вовсе, как человек вряд ли на это была сейчас способна. И все же в Лориэне прекрасно думалось. Даже о том, о чем думать вовсе не хотелось. Дочь дракона менялась, и пока что даже осознать не могла насколько. Словно с нее чешуйка за чешуйкой слетала непрочная, мягкая броня ребенка, чтобы мог нарасти гораздо более крепкий слой защиты. Такой, в каком Даяра смело могла кидаться во все бури, не боясь сломать крылья.  — При твоей любви к высоте не странно найти тебя здесь.  — Владыка? Очень грациозная девушка едва не сверзилась вниз с ветки, на которой растянулась в полный рост, любуясь бликами солнца, танцующими в золотой листве. Даяре казалось, что стоит ей прислушаться как следует, и она услышит голос Золотого Леса. Но несмотря на все упорство шелест не превращался в песню Йванны, которую так легко слышали все эльдар. С ней, несущей кровь Великих Змеев Севера, чаще говорили недра земные. А услышать деревья и травы было почти безнадежно, ведь она им не враждебна и не чужда — просто другая для этого. Слишком человек и слишком дракон одновременно.  — Ты выглядишь лучше, Тинвэ… Владыка Келеборн сделал это не специально, и в его звучном, певучем голосе ей послышался только отзвук голоса погибшего отца. Тинвэ, Искра… только он, Последний Дракон, называл ее так. Маленькая, беспокойная и бесконечно озорная искорка от его пламени. Если всмотреться глубже, в самую суть вещей, в саму суть звучания, то — «мое дыхание, мой вздох», почти что жизнь. Отец редко осквернял свои уста Черным наречием… Для него, созданного Искажением, единственным языком темным был язык, которым говорил Мелькор. Даяра была Искрой, дыханием своего отца. А мама была всем и Небом для своего дракона. Память терзает безжалостно.  — Благодарю, Владыка Келеборн. Но Вы ведь не об этом пришли говорить?  — Бесцеремонна, как и прежде, — смех древнего эльфа согрел ее и разогнал черные тучи на сердце, пусть и на пару мгновений. Даяра почему-то ждала с нелегким разговором Владычицу, и была почти готова нагрубить. Как же трудно оставаться благоразумной, а не превращаться в темное отродье, когда вокруг все-таки светлые и благородные до изжоги… Даяра встрепенулась и сама себя отругала за эти мысли. Ну вот… Думать плохо о тех, кто действительно помогает, заботится и беспокоится… Ведь ни в Галадриэль, ни в Келеборне нет ни капли лицемерия. Это просто она со своим дурным характером, склонным ко взрывам, и еще худшими наклонностями, усугубленными недавней потерей, видит козни там, где их быть по определению не может. Лучше бы приберегла гнев для Майрона.  — Нам ведь скоро уходить? Вопрос отдавал какой-то детской отчаянностью, и Даяра окончательно почувствовала небывалую досаду на саму себя. Еще и раскисла — храбрая воительница, курам на смех. Прах побери эти эмоции. Но тут же затихла, стоило ладони Келеборна сжать ее руки, ободряя.  — Да. И я хочу знать: по-прежнему ли твердо твое решение следовать за Братством?