превыше всего

Донхёк к холоду совершенно не привык. Он понимает это, когда горячий воздух Южного королевства постепенно сменяется более прохладным. У него дома лето всегда было нестерпимо жарким, наполненным запахами пряностей и фруктов, ярко-рыжим и пыльным. Здесь же, на севере, оно разом приглушило краски и наполнилось дождевой водой, будто слезами. Карета трясётся по увязшим в грязи дорогам, а Донхёк, приникнув к небольшому окошку, рассматривает незнакомые пейзажи. Все они нагоняют на него странное чувство тоски, пробиваясь через безразличие, с которым он уезжал из родного дворца. Донхёк будто даже ощутить может, насколько сильно он здесь чужой и насколько сильно ему здесь не рады. Бесчисленное множество небольших деревень и провинциальных городов остаётся позади, и приближается величественная столица. Перед огромными воротами их останавливают стражники, но, узнав представителя королевской семьи соседнего государства, тут же склоняют головы в почтительном жесте. Донхёк хмыкает, отмечая, что, вероятно, в этой жизни поклонов он больше не удостоится. Не заслужит. Последний раз Донхёк посещал столицу Северного королевства около восьми лет назад, и с того момента много что изменилось. При молодом короле город расцвёл, пусть и в сдержанной и холодной манере. Среди тёмных каменных стен прибавилось зелёных пятен деревьев, улучшилось состояние дорог, да и просящих милостыню бедняков на улицах почти не было. Интересно, может ли человек, поднявший государство на новый уровень, быть жестоким? Конечно, может, сам себе отвечает Донхёк. Слишком много он знал примеров. Марка он не видел всё те же восемь лет. Образ четырнадцатилетнего парня с острыми скулами и серьёзными глазами в памяти смазался, затёрся, но не исчез. Они тогда лишь обменялись приветствиями, а затем Донхёка, и без того кое-как упросившего отца взять его с собой в поездку, по настоянию советников на весь день заперли в покоях, чтобы не сделал ненароком чего-нибудь, что выходило бы за рамки этикета и могло ещё больше ухудшить отношения с Севером. Его братья же катались на лошадях вместе с принцем Северного королевства, и, пожалуй, именно в тот день десятилетний Донхёк впервые пугающе сильно возненавидел своё положение. Впервые осознал, что с братьями он не наравне и что даже отец в этом плане вовсе не всемогущ. Дворец, внушительный и в какой-то степени мрачноватый, Донхёк замечает издалека, после с неким благоговением наблюдая за тем, как приближается столь огромное и величественное сооружение. Почему-то тяжело представить, что именно там он будет теперь жить, особенно после светлого, упирающегося шпилями в небо родного дворца. Встречают Донхёка будто дорогого гостя, толпой вельмож и слуг во внутреннем дворе. Даже кланяются все до одного. Возможно, выводы он сделал рано, и частичка уважения ещё перепадёт. В качестве, так сказать, прощального подарка. Выйдя из кареты, Донхёк кутается в плащ и накидывает на голову капюшон, надеясь, что хотя бы так можно будет защититься от внимательных взглядов. Никто здесь, вероятно, ещё не знает, с какой целью он прибыл, однако ощущение прямо противоположное. Словно все до одного готовятся презрительно рассмеяться и плюнуть ему в лицо. От толпы отделяется пожилой сгорбленный мужчина и, почтительно кивнув, сообщает: — Его Величество сейчас крайне занят, он попросил у Вас прощения и обещал навестить как можно скорее, — на этих словах Донхёк едва подавляет желание скривиться. — Пока что позвольте проводить Вас в покои и помочь немного освоиться. Донхёк поднимается по высоким ступеням, минует тяжёлые двери и оказывается внутри дворца. Здесь светлее, чем он предполагал, но всё равно не так, как дома. Кажется, что стены и потолок в любой момент могут сложиться карточным домиком, погребая под собой. Атмосфера давит, и дышать почти невозможно, но Донхёк держится. Он обещал сам себе. Второй этаж, где находятся гостевые комнаты, выглядит более уютным, и невидимый груз на плечах Донхёка будто бы слегка облегчается. Он, наверное, сможет когда-нибудь привыкнуть. Не сразу, возможно, через месяц или два, но сможет. Его новая комната — сплошь синий. Синий балдахин над кроватью, плотные синие шторы, занавешивающие окно, синий узор на дверцах шкафа. От обилия этого цвета становится слегка не по себе, потому что именно его Донхёк отчего-то не любит. Ему нравится солнце, а синий — ни разу не солнце, он навевает непонятное чувство тоски и отчаяния, будто подчёркивая положение Донхёка здесь. Однако в остальном условия ничуть не хуже, чем дома, словно и на Севере он часть королевской семьи. Сопровождающий спокойным, скрипучим слегка голосом сообщает, что обед Донхёку принесут прямо в комнату, а слуги готовы явиться по первому же зову. Всё это кажется подозрительным, особенно учитывая, что Донхёк уже настроен был на не самое лучшее к себе отношение. Возможно, это всё только внешнее, думает он. Возможно, ему хотят втереться в доверие, запудрить мозги, а затем поставить на место со всей жестокостью. Донхёк, тяжело вздохнув, валится на кровать, принимаясь разглядывать растянутую под потолком синюю ткань, напоминающую ночное небо без звёзд. Ожидание, кажется, становится теперь его вечным спутником, непрерывно пульсируя где-то на задворках сознания и тем самым безмерно раздражая. Ему приносят еду, затем, как только Донхёк заканчивает трапезу, убирают посуду, и ожидание продолжается. Внутри у Донхёка — пустота, разбавленная тоской и усталостью. Ему бы выспаться наконец как следует, но заснуть почему-то не получается. Он не чувствует себя в безопасности. К тому моменту, когда в дверь негромко стучат, уже вечереет. Донхёк отвечает таким же тихим «войдите». Он прекрасно знает, кто это. Чувствует. Но вставать не торопится — только поворачивает голову, чтобы рассмотреть вошедшего. За много лет Марк практически не изменился, только вырос и повзрослел, но взгляд — Донхёк почему-то подмечает именно эту черту — наполнился отсутствующей прежде мудростью и в то же время — колючим холодом. Король приветливо улыбается, но глаза его остаются безучастными, и это пугает. Донхёк и сам пропускает тот момент, когда резко вскакивает с кровати и учтиво кланяется под воздействием отчего-то нестерпимо тяжёлого взгляда. — Прошу прощения за то, что не смог встретить, и надеюсь, что Вам понравилось во дворце. Я, в свою очередь, постараюсь сделать так, чтобы Вы чувствовали себя комфортно. Он не говорит — будто выдаёт заученный текст, параллельно проходясь по Донхёку всё тем же безразличным взглядом. Донхёк внезапно понимает, что этот человек заставляет его тело покрываться мурашками, а сердце — замирать на долгие секунды, и всё это вовсе не от сильной симпатии. — Мне всё нравится, Ваше Величество, — решается Донхёк подать голос. Смотрит куда угодно, но только не на молодого короля. Марк его пугает, не до смерти, но достаточно, чтобы опасаться пересечься с ним взглядами. — Рад слышать. Думаю, сейчас Вы не настроены на серьёзный разговор, который нам предстоит, поэтому отдыхайте пока с дороги. Я зайду утром, будьте готовы. Обсудить нужно будет очень многое. Донхёк только кивает, потому что на большее он сейчас попросту не способен. Для большего нужно как-то заставить себя двигаться, а это кажется совершенно невозможным. Осознание того, что страх, накативший на него, когда он подслушал разговор мачехи и советника, был гораздо слабее, чем тот, что он испытывает сейчас, приходит, только когда за Марком закрывается дверь. Тогда Донхёк боялся неизвестности, сейчас — удостовериться окончательно, что король действительно так же жесток и безразличен, как он себе представлял. Разочароваться в человеке, который долгое время был для него полустёршимся, но светлым воспоминанием. Донхёк всё бы отдал, чтобы повернуть время вспять и прожить хотя бы день из той спокойной жизни, какой жил предыдущие восемнадцать лет. Но всё, что ему теперь светит, — это холодный взгляд и искусственная улыбка.