Лунница

      Сразу после того как Дионис вступил в партию голубых, точнее свирепых любителей жизни шаражной, вокруг началась невиданная возня, словно снова Октябрьская Революция повторяется или у богов всех разом клемма упала (если она в целом хоть когда-то была на месте).       Я ходила по Академии подобно безглавому призраку (да простят меня за такую обиду безглавые призраки, ибо они без головы и лица значительно красивее, чем я со своей-то хлеборезкой). Несказанное офигивание возрастало во мне всё больше по мере наблюдения за суетливой вознёй богов, что точно сейчас обкурившихся пчёл напоминали. Или людей, которым скипидара в задницу залили. Я всегда представляла себе, что любая деятельность богов выглядит примерно так: щёлкнул пальцем и мир появился из ниоткуда да засиял, породил в себе живые существа, эволюционировал и сдох, сам себя погубив. И это всё без какого-либо прямого или непрямого, или под углом 154 градуса вмешательства богов. Но в связи с тем, что на богах были метки проституток, точнее, запечатывающие божественные силы оковы, несчастным пришлось работать, как неграм на пашне. И чего ради они вообще задницы рвут? Душу согревало лишь то, что среди всей это братии Умственно недоразвитых и Умственно переразвитых (и я даже не знаю, какой случай хуже), находились люди (боги) адекватные.       Если, как его окрестил гер Лихтшальтер, Локи-Локи напоминал мне львицу без регулярного (читать крайне редкого) траха; Аид — страдающего запором пенсионера, то к тому зелёновласому, имя и титул которого я запомнить не удосужилась, у меня относительно не было претензий. Среди всей этой компании детей солнца он казался наиболее умным и адекватным (насколько вообще слово адекватность применимо к этому месту и его обитателям). Вот это я понимаю удивительное действие волшебного правила «Молчи, за умного сойдёшь». Если бы каждый человек в этом мире ( я в самой большей части) научился молчать, высшие расы и цивилизации преклонились бы перед нашей всеосязающей мудростью. Но хуй там с макароном плавал, я скорее богиней нормальной стану, чем люди научатся вовремя закрыть своё пиздикало. Но это уже такое, чисто философия, в которой я ничерта не смыслю.       И пока я предавалась мыслям о том, в чём я ничего не понимаю (в прочем, люди часто так делают, а ещё чаще лезут демонстрировать понимание того, чего не понимают), мимо меня прошёлся Хер Премудрый в паре с Недотраханной Львицей. Собственно, Львица не по-дружески ухватился за руку светловолосого, что-то чрезмерно активно ему доказывая, а тот строил такой вид, что я почти что поверила, будто бы богу горных херов действительно интересно. Наблюдая так за ними, я не могла не записать их в партию голубых, что зовётся «Игривое очко» и носит неизменный лозунг: «Партия Голубых — звучит банально, действует анально, иногда даже орально и всегда ненормально».       Увлёкшись карамельной парочкой, я и сама не заметила, как проследовала за ними в актовый зал, где как раз стояли Юи с Аполлоном. При их виде глаза скандинавского бога потемнели, разом потеряв свою былую теплоту. Они казались темно-синими и холодным, как глубина замёрзшего океана. В них плескались злость и скверна, будто бы бог способен на убийство и собирается воплотить его именно сейчас.       Зелёные глаза греческого бога не потемнели и в них невозможно было прочитать настолько явные эмоции. Но по грустно опущенной голове, залёгшей между бровей складке и слабо сжатых кулаках было видно, что явление скандинавского бога, скажем так, не принесло ему лишнего удовольствия. Всего на миг мне показалось, что Лихтшальтер сейчас схватит Юи за руку, прижмёт к себе и буквально прикажет смотреть только на него, любить только его и принадлежать ему вечно.        Святые суслики, когда я успела стать такой сентиментальной размазнёй, чтобы выдумывать такой сопливый бред, словно я резко писателем страстных романов для одиноких женщин бальзаковского возраста заделалась?       В этот миг сердце моё опять глухо стукнуло, обычно так у меня и включается Глюк-fm. В предчувствии моём ошибки не было. Я откинулась к стене, хватаясь за лунницу, что уже начала нагреваться (как ебучий паяльник перед вспышкой). Дышать становилось всё труднее, а перед глазами всё чётче повставала картина старого дома, видимо где-то из Средних Веков. На кровати лежала невероятной красоты женщина и мирно спала. Деревянная дверь с присущим скрипом приоткрылась, но это не разбудило прекрасную незнакомку. В комнату вошёл молодой черноволосый человек, назвать его красивым я не осмелюсь. Горбатый нос, узкие глаза, полные бледные губы — едва ли в нём хоть одна черта была привлекательной. Даже огонь чувств, который он носил в себе, был уродлив, скорее похож на адское пламя, нежели благородный огонь (и с каких пор я ещё и огоньки блядские внутри людей вижу?)       Мужчина медленно подходил к спящей и с каждым шагом его лицо всё больше искажалось в фанатическом безумии. Так обычно выглядят заядлые фанатики какой-нибудь секты при виде чего-то, по их мнению, божественного. У меня создавалось впечатление, что ещё минута и он начнёт ей поклоняться, при этом читая молитвы восхваления. Но вместо этого мужчина навис над женщиной и одного взгляда в его глаза мне было достаточно, чтобы понять, что он собирается сделать. От ужаса я закричала и бросилась к нему, но он меня не услышал, а мои фантомные руки прошли сквозь него, совсем как сквозь туман.       Я кричала, вновь и вновь пыталась оттянуть его, хоть как-то предотвратить то, что должно было случиться, но ничего не действовало. Любые мои действия были тщетными, как бросание гороха в стену. Мужчина схватился своими руками за шею женщины, сдавливая её до того, что толстые пальцы с чёрным болотом под ногтями, влезали под кожу, от чего на ней проступали ручейки тёмно-алой крови. Её тёмные глаза распахнулись с несвойственным для человека ужасом. Она смотрела в глаза убийцы, не моргая, не отводя взгляда ни на минуту. Словно боялась, что вместе со зрительным контактом потеряет собственную жизнь.       — Извините меня, боги. . . Извини, дорогая Изабелла, я лучше задушу тебя собственными руками, чем отдам другому.       Лунница подобно жестоким рукам мужчины сжимала шею, дышать было невозможно. Тело начало страдать от гипоксии, перед глазами поплыли красные круги, а в ушах нестерпимо звенело. Я никогда не считала себя трусливой, но сейчас всепоглощающий ужас подавлял мой разум, в котором тленом горела лишь одна единственная мысль: «Я же сейчас умру!».       С животным ужасом я ухватилась за лунницу, ногтями раздирая кожу на шее, отчего горячие потоки проступившей крови хлынули вниз.       — Вида! — меня кто-то тряс за плечи. Но я не могла понять кто, даже голос узнать представлялось невозможным, ибо он доносился словно откуда-то снаружи, пока я сама нахожусь на дне.       — Я сама отвечу за всех божеств, которым ты молился, я не прощаю тебя! — крикнула я и ударила чью-то руку, до того крепко сжимающую моё исстрадавшееся плечо. Предо мной стоял до смерти напуганный японский бог то ли луны, то ли ещё какого-то небесного тела или организма.       Я всё так же тяжело дышала, отупелым взглядом глядя на бога, беспокойство которого лишь возрастало, с каждой минутой сильнее. За его спиной столпились другие небесные жители, всматриваясь в меня с любопытством базарных баб, предвкушая новый материал для своих бесконечных трёпов. Придя в себя (насколько можно прийти в себя, когда ты не в себе) я вскочила, сказала, что мне срочно надо в заведение и понеслась по коридору, не обращая никакого внимания на вопли Юи.       Да что за ёптвоюмать была! Я божество любви, а не в извилины трахнутых, так какого чёрта небритого эта дичь происходит? В первый раз это было странно, во второй смешно, в третий уже заебало! Как вырубить шарманку Глюк-fm, у кого нахуй пульт искать и куда его засунуть, включив определённую кнопочку, дабы прекратить всё это? Мне эта музыка уже порядком надоела. Я конечно божество, но это не даёт мне повод какие-то глюки ловить, точно я с наркотой перемудрила. С Джимом Керри же нихуя подобного не происходило, когда в один прекрасный (а может и не очень) день он сделался божеством. Он просто был крутым и делал всякие божественные штучки, а я ему завидовала (что самое ироничное, сейчас будучи божеством, я себе нифига не завидую). Я мало того, что заключена в божественной шараге и типа вынуждена учиться, словно пубертатный период не пережила, так ещё и с милости лунной ебни на шее ничего реально божественного делать не могу. И плюс ко всему этому списку преимуществ божественной жизни постоянно ловлю галлюцинации, в следствии которых страдает не только моя нервная система, но и организм в целом (такая анатомическая часть как шея в самой большей мере). Быть богом, знаете, это не так здорово, как я себе ранее представляла.       «Ты должна найти в себе божество, поэтому запечатаю-ка я твои божественный силы нахуй». Наверное, именно так и думал Зевс, когда заваривал всю эту кашу и его логика, как обычно, выше собственной головы прыгала. В божественном ахуевании я от таких мудрых решений побывала, знаете ли.       И, конечно же, в то чудное мгновение, когда в очке моём горели чувства, а я вся неслась, как потерявший фарт альфа-самец кастрированный, мне навстречу шёл как всегда невероятный, и как всегда наряженный в секонд-хендовский костюм божественный Fabulous, что по идее был всех премудростей мудрее.       Однажды я приняла решение никогда больше с ним не разговаривать. Решение это далось мне без труда и я хотела свято ему следовать, совсем как рыцарь кодексу чести, но божественный карнавальщик сам остановил меня, будто бы имел на это хоть малейшее право, а я лишь обречённо вздохнула. Ну начинается сеанс очередной профилактической мозгоёбки. Причём профилактика как раз против здравого смысла и проводится, а то не дай Ктулху праведный ещё нормальной стану, умно мыслить начну, что в этом месте, судя по всему, категорически запрещено.       — Вида, что это у тебя?       «Пизда с повидлом», очень хотелось ответить мне, но я смолчала. Не могу утверждать, что слышала в его голосе беспокойство или хотя бы отдалённый намёк на это чувство, нет. Его голос по-прежнему оставался ровно-спокойным, с напущенной для вида строгостью. Это божество было элитой среди небесных жителей (узнай дворянина по наряду). В этом мире (и возможно ещё в нескольких других, даже тех, в которых так одеваться является нормой) ему известно всё. И, конечно, по этой причине ему было на всё наплевать, так как он единственный знал и в полной мере осознавал это: в конечном итоге в этом мире всё теряет свой смысл.       Его рука потянулась к моей шее. Его горячие пальцы лёгкими движениями провелись по уже покрывшимся корочкой следам моей недавней истерики или божественного проявления (не знаю, как грамотнее назвать последнее случившееся со мной событие). Я чувствовала, что начинаю таять, даже земля из-под ног словно начала исчезать. Он был огнём, а я воском, что под его влиянием тает, тает, тает . . .       — В этой крови есть сила белого ручья светлых божеств.       Опять он со своими потоками блядскими! У него что сперматоксикоз повышенной запущенности? Вечно одни белые потоки ему в голове, будто бы он голой женщины всю свою вечность не видел и задрочил к чёрту обе руки (то-то я думаю, что он таким накачанным выглядит).       — Смогу ли я унаследовать эту силу, испив твоей крови? Или сила славянских божеств отвергнет меня, разрушив моё тело?       «Да я сама блять сейчас твоё тело разрушу!» — праведно негодовала в мыслях я. Пусть он говорил скорее для самого себя, нежели для меня, я всё равно это слышала и это всё равно меня прямо-таки сказочно выводило из себя. Мне тут ещё Каллен Эдварда в облике мусульманина-альбиноса-на-половину не хватало. Бог же задумчиво потирал испачканные багровой корочкой пальцы, совсем не обращая внимания на моё внутреннее кипение, возможно он даже его не замечал и почему-то меня это обижало, хотя я никогда не была особенно обидчивым человеком, на всё хуи швыряя с колокольни.       Сердце по обычаю глухо ударило, а затем всё снова поплыло. Участились у меня глюки что-то последним временем. Я увидела глаза, которые не были чёрными, они были самой тьмой, сверкающими злом и бездной пропастями, на фоне демонически-бледного, худого и вытянувшегося лица. Подобные хоррор-образы никогда меня не трогали, но в этот миг меня пробрал праведный ужас. С глаз хлынули слёзы и я ничего не смогла делать с подступающей к коленками дрожью. За столько лет, скажем так, не особо счастливой жизни я стала довольно черствым человеком и уже позабыла, когда последний раз плакала, но сейчас я вновь чувствовала себя ребёнком, который чего-то сильно напугался и сейчас отчаянно требовал защиты родителей. И пока я без сил дрожала, к моему лицу приближалась рука, пальцы, кисти и запястье которой были чёрными, совсем как глаза. Мне казалось, что эти руки были способны превращать во тьму всё, к чему они только прикасаются. Мне было страшно, что я сама стану сгустком, что чернее тьмы и потеряю собственное Я, без шанса когда-либо вернуть его себе обратно.       Мы могли бы навсегда остаться вместе, Лада. И я любил бы тебя, как своё самое ценное сокровище.       Отвратительная чёрная рука с удивительной для такого существа нежностью утирала слёзы с моего побледневшего лица. Моё дыхание ослабело, по телу пронесся холод.       Навсегда счастливыми, моя прекрасная дочь Сварога.       Тонкие губы до дрожи пугающего создания расплылись в лёгкой, почти что мечтательной улыбке и на один лишь кратчайший миг этот бог (теперь я была точно уверена, что предо мной именно божество) показался мне красивым. А затем он начал исчезать, как исчезает туман под первыми лучами восходящего солнца. Я вновь видела перед собой не теряющее своего выражения лицо Тота.       Я почувствовала боль испепеляющую душу до тлена. Так верно чувствуют себя люди, когда в один миг теряют всё, что имело для них значение, чего важнее может быть разве что воздух. Несколько слёз скатилось с моих глаз. Не отдавая отчёта своим действиям, я кинулась к тёплой груди Тота и стук его сердца успокаивал меня, словно он сильнейший седативный препарат. Тот не обнял меня в ответ, он даже не двигался, я только чувствовала его внимательный взгляд на собственной макушке. Я была для него лишь интересным свитком, чем-то ранее не виданным, пока ещё неизученным, но мне хотелось, чтоб он обнял меня в ответ, сказал что-то мудрое и успокаивающее (он же божество мудрости!), но я должна была быть благодарна хотя бы за то, что он не отстранился и так терпеливо молчал.       — Что с тобой происходит, Вида?       И почему мне так нравится моё имя, слетающее с его уст? Видеслава . . . Это имя всю мою сознательную жизнь казалось мне смешным, самым глупым из всех, что вообще может придумать человек. Но сейчас я полюбила его и не способна была слышать имя Лада. Хотя именно оно есть моим истинным именем (теперь я почему-то прекратила в этом сомневаться). Хочу я этого или нет, когда-то мне придётся его принять. Если я стану настоящей богиней (а мне опять же придётся стать, хочу я этого или нет), я забуду столь милое для себя Видеслава, сокращённо просто Вида.       — Ничего, — я заглянула в его бесстрастные, словно неживые, глаза, — совсем ничего, — я отстранилась от него и на негнущихся ногах собиралась уходить, дабы справиться со своими проблемами как всегда в одиночку, как всегда с сигаретой в зубах.       — Тебе не кажется, что врать мне это абсолютно бессмысленная, заранее обречённая на провал затея? — он повернул ко мне в голову, но по-прежнему, абсолютно ничего в выражении его лица не изменилось. Если бы хоть один жест, хоть один блик, хоть одна интонация в голосе намекнули бы мне, что ему не всё равно, я бы тот час же всё рассказала, открыла бы ему душу, как никогда никому не открывала. Но обжигаясь о его безразличность, я хотела молчать, совсем как партизан на пытках.       — Я не хочу об этом говорить, Тот, но я благодарна за твою готовность выслушать.       Я пребывала в сказочном удивлении. На моей памяти ещё такого не случалось, чтобы у меня не было желания хамить всему, что движется или подаёт признаки жизни в иной способ. И я мало того, что не нахамила, я ещё и вежливо ответила. Ну более менее вежливо, насколько понятие «вежливость» вообще применимо к моей напрочь охеревшей по жизни персоне. Тот ничего не ответил и я пошла дальше, мне слишком о многом надо было подумать.       Закатное солнце приятно согревало. Я сидела на ступеньках во дворе Академии и курила, не имея ни малейшего понятия о том, куда должна девать окурок. При всей моей быдловатости, я всё же не осмеливалась мусорить на Олимпе, хотя всё ещё понятия не имела, точно ли на Олимпе мы находимся. Знаете, если когда-то я отсюда выберусь, если когда-то всё это (как и вся моя жизнь) окажется затянувшимся комично-нелепым сном, а я окажусь счастливой обладательницей собственной психиатрической клиники, клянусь, я назову её Олимп. Я уже почти уложила на место свои разлетевшиеся к хуям нервы, как подобно внезапной грозе предо мной явился повелитель моря собственной персоной. Как раз его-то мне и не хватало, блять.       — Никогда больше не смей приближаться к моему брату! — вне себя от ярости кричал Синяк. Так, словно это я его брата поимела, а не он с меня чуть остатки вина и давно позабытой пищи не вытряс пока пытался привести в чувства.       Сколько раз в этой жизни я пыталась не взрываться при первой лучшей возможности? Сто? Двести? Миллиард? Миллиард первый раз тоже стал абсолютным провалом, потому что моему воспламенению сейчас даже самые буйные жители Маунт-Мэссив позавидуют.       — Иди аналом позвени, Фингал Морской, ты заебал, блять! Какого хуя чернобожьего ты ко мне прицепился, как жук-навозник к кучке гноя?       А теперь представьте себе, что в мире осталась одна единственная прелестная курица. И два альфа-петуха. Добавьте к этому прекрасному положению жуткий сперматоксикоз у обоих представителей сильной стати (и плевать, что у них нет спермы). И ещё вообразите, что они умеют разговаривать и пушистая (точнее оперенная) самочка достанется тому, кто сумеет убить соперника словами.       Только такой вот ебанутой метафорой и можно описать то, что дальше между нами двумя происходило. Казалось, мы будем сраться до абсолютного истощения, но нас угомонил очень вовремя появившийся зеленоволосый повелитель чего-то там (надо бы узнать, чего конкретно). Вот не зря он мне прям со старта понравился.       Так и осталась я вновь гордо курить в одиночестве, пока со мной опять не заговорили. Удивлению моему конца-края не было, когда я осознала, что со мной заговорил никто иной, как тот самый Пафос-зе-Бест, что несмотря на метку бляди, точнее, оков божественных сил, сохранил чудодейственную возможность растворяться в стенах.       — Не должна ли богиня любви быть добрее?       О боги не торкнутые (если такие вообще есть в наличии), ну почему я не медсестра? Судя по голосу, этот парень серьёзно нуждается в клизме, которую я не умею делать и даже не буду рисковать. Боюсь, после моей клизмы он сядет на толчок и взлетит да так, что Гагарин Белку со Стрелкой от зависти съест. Такого не выдержит ни моя психика (что в свете последних событий итак на честном слове держится), ни Отечественная космонавтика. Поэтому лучше не будем проверять мои медицинские таланты, итак ясно как день, что медик с меня ещё более херовый, чем бог.       Но Бисакодил какой ему в еду однозначно стоит подсыпать, он хоть и мощный, но от него не взлетают, уж я-то точно знаю. Ведь главный минус работы кассира это вовсе не шишки в заднице и даже не ебучие пакеты, которые ты втираешь с фанатичностью сектанта. Главный минус, мои дорогие, это вечные запоры. Вы будете смеяться, но понос это главная мечта почти всех кассиров. И дайте не торкнутые боги, чтобы вам никогда не пришлось по собственному опыту осознать, что лучше семь раз в день в туалет сходить, чем семь раз в месяц.       — Что в твоём представлении есть добротой? — я посмотрела на него почти что безразличным, быстрым взглядом, а затем снова принялась наблюдать за закатом, задумчиво втягивая в себя сигаретный дым. С ответом он затягивал, кажется точно так же любуясь закатом. Я пока ещё не вырастила глаза на затылке и в связи с тем, что он стоял позади меня, да ещё и на расстоянии нескольких метров, я не могла прослеживать его действия.       — Сложно ответить, но доброта это не то, что ты постоянно устраиваешь, стоит тебя только зацепить.       Справедливое замечание, мне и ответить нечего. Мой горячий характер никому не приходился по вкусу, даже фанатам ядрёной азиатской кухни и я не могу винить их за это. Мне самой иногда хотелось задушить себя, дабы раз и навсегда покончить со своим блядским поведением.       — Не всем быть добрыми. Как родившейся с талантом художника ребёнок не может рисовать шедевры с первых лет своей жизни, так и я не могу быть полноценной богиней, двадцать три года прожив обычным человеком. И условия жизни моей не располагали к развитию доброты в моём сердце. Возможно когда-то, когда я научусь быть богиней, когда почувствую свои силы в полной мере и ко мне хлынет высшее осознание, всё изменится и я буду такой, какой многие хотят меня видеть, но сейчас Я это лишь Я. Видеслава Тадеуш с горных ебней Украины.       Сама не знаю, с чего меня вдруг понесло на такие мудреные разговоры, никогда не была фанатом философии и красноречия, но видимо нервное истощение и воистину прекрасный закат действительно подталкивали к такому несвойственному для меня занятию. Мне нравилось в Аиде то, что он умеет слушать, а его гробовое спокойствие внушало уют, с ним хотелось разговаривать, даже почти что без матов. Спустя полчаса, а то и больше, мне таки удалось уговорить его присесть хотя бы на одной ступеньке со мной. Бог согласился, с условием, что будет сидеть в совсем другом её конце, на приличном расстоянии от меня. Ну так я хотя бы могла тайком подглядывать за ним и не чувствовать себя так, словно с воображаемым другом разговариваю. За всё время разговора я кидала на него быстрые взгляды и со временем осознала, что бог подземного мира действительно красив. Этим пышным прядям, что вились чёрными проволками, позавидовала бы любая испанская принцесса, а вытянутому аристократическому лицу с правильными чертами любой дворянин, даже самый прекрасный. Я хотела бы, чтобы темы для разговора ещё долго не заканчивались, но когда на землю опустилась ночь, а над нами загорелись тысячи фонариков-звёзд, темы исчерпали себя и как бы я не пыталась что-то придумать, как-то ухватиться за разговор, ничего не получалось. Повисло молчание и оно не приносило уюта ни мне, ни моему собеседнику, к которому я неожиданно прониклась самыми добрыми чувствами. Аид попрощался и отправился к общежитию, оставив меня в нежеланном теперь одиночестве.       Я всё так же сидела на ступеньках, обняв свои колени и глядя на звёзды. Обувь захотелось снять, поэтому я быстро скинула свои удобные рабочие кеды и смотрела на них в туманной задумчивости. Никогда ранее у меня не было привычки ходить босяком. Даже дома я зимой и летом носила домашние тапочки. А тут меня уже во второй раз накрывает желание скинуть обувь, да ещё и прямо на улице. Оказывается, это очень приятно ощущать землю своими ногами. Я как ребёнок толкала маленький камушек большим пальцем ноги, наблюдая, как медленно он перекатывается по залитым звёздным светом ступенькам, как услышала шорох чьих-то шагов. Я почти не сомневалась в том, кто это был. Повернув голову, я увидела Тота. Да, именно его и ждало моё предчувствие. Я смотрела на него, как смотрит ребёнок на мать, когда та ему говорит, что пора чистить зубы и ложиться спать. Он смотрел на меня, как мать на ребёнка, который опять получил двойку в школе. Прислонился к вратам у ступенек и наконец подал голос.       — Почему ты не желаешь ходить в Академию, Вида?       Интересно, а он только о моей успеваемости так печётся или подобные воспитательные диалоги проведутся с каждым учащимся шараги? Если бы оказалось, что только со мной, то это было бы неплохой подпиткой для моей самооценки. Я уже рассказывала вам причину моего нежелания обучаться здесь, но рассказать об этом Тоту почему-то не хотелось. Меня терзали смутные сомнения, которые почему-то подсказывали, что едва ли такой ответ придётся Щеглу по вкусу, а лишних нравоучений мне совсем не хотелось.       — Посмотри на это, как на второй шанс, Вида. Не многим дана возможность что-то исправить и начать жить заново, — не дождавшись осмысленного ответа от меня, выдал Тот и отправился в сторону Академии, оставив меня оторопело смотреть ему в спину. В этот миг я осознала, что он истинное божество мудрости, как бы я о нём не шутила. 1) Гипоксия — недостаток кислорода в крови. 2) Упоминанием о Джиме Керри намекалось на фильм "Брюс Всемогущий". Замечательная кинокомедия, поднимающая мне настроение уже много лет. 3) Секонд-Хенд — сеть магазинов использованной одежды (и не только одежды). 4) Эвард Каллен — персонаж серии фильмов "Сумерки" являющийся вампиром. 5) Маунт-Мэссив — психиатрическая клиника из популярной хоррор-игры Outlast. 6) Бисакодил — мощное проносное средство, выписывающееся пациентам после операции или пациентам прикутым к кровати, обмен веществ которых значительно страдает.