Лунница

      Вокруг царствовала зима. Словно разъярившись на бедные земли, она яростно засыпала их снегом, раздирала холодными ветрами, замораживала нещадным морозом. Ветви даже самых старых и мощных деревьев, не выдерживая веса бесконечного снега, сгибались, трещали и с характерным для снега скрипом падали в бесконечные снежные сугробы. Зима была белой, злой и вездесущей. Люди не могли от неё спрятаться ни в своих жалких крошечных домиках, ни в пещерах возле огромных костров, ни в других городах среди чужих народов. Раскинувшись по всем славянским землям, зима буйствовала, морозила, убивала. Её боялись все: люди, которые даже не вылезали из своих домов, отчаянно кутаясь в свои тонкие одеяния; животные, которые или упали в спячку в своих норах, или пытались выжить сквозь буйствующие ветры и снегопады; растения, которые и вовсе потеряли надежду хоть когда-нибудь вновь распустить свои бутоны, полностью подавленные множественными шарами тяжёлого, холодного снега. И лишь одной душе не были страшны ни холод, ни вьюга.       Я босиком бегала по снегу и радостно подставляла лицо под порывы холодного северного ветра, я смотрела в своё отражение во льду и радовалась тому, что снег слепил корону на моей голове и воображала себя Снежной Королевой. Я запрыгивала в дома несчастных людей и разжигала в их душах новые огни любви, даря им безудержное счастье даже в такие тяжёлые, холодные времена. Воображая себя одной из снежинок, я танцевала вместе с ветром, вовсе не замечая, что я по колена погрязаю в снегу, что заплетаюсь в своих собственных ногах и падаю снова, и снова. Я лепила тысячи снеговиков, я смеялась так звонко, что от моего прекрасного смеха вокруг, несмотря на яростный мороз, наступала весна, а запуганные холодами животные выбегали ко мне с верой и надеждой в глазах.       Мне не было холодно, я не была в отчаянии, я была абсолютно счастлива в своих землях и делилась этим счастьем с людьми, совсем не жалея своих божественных сил. Я знала каждый сантиметр своих владений, я видела рождение каждого человека верящего в меня, я была богиней, которая готова была положить жизнь за свои владения и я наслаждалась каждой секундой своей вечности здесь. Я как раз бежала к замёрзшему водопаду, дабы полюбоваться этой исконной красотой, как вдруг почувствовала появление совершенно чужого божества в моих землях. Полна интереса и игривости, я тут же явилась перед ним во всей своей простоте.       Его растерянный вид, огромные поглощённые ужасом от здешней погоды глаза и синие вздрагивающие губы искренне рассмешили меня и я засмеялась так громко и весело, что смех мой пронёсся от одного моря к другому. Вволю насмеявшись, я снова открыла свои глаза и радостно сказала: «Добро пожаловать в мои земли, Тот, египетский бог луны и мудрости», а затем увидела рождение пламени в его груди. Среди расцветающих зелёных лилий с неподдельной улыбкой в его душе расцветала я сама. Любовь новоявленного египетского бога совсем не тронула мою беспечную душу и со звонким смехом я вновь исчезала.       Утро всегда было моим самым нелюбимым временем суток, но именно сейчас я обрадовалась тому, что прорвавшиеся сквозь занавески лучи солнца подняли меня со сна. Я не хотела и дальше убеждаться в том, что сердце Тота занято, да ещё и богиней сидящей внутри меня. Я не знаю, кто писал сценарий моей жизни, но автор из него явно убогий, ничего не соображающий в человеческих чувствах, потому что это всё как-то слишком странно, как-то до истощения больно.       Когда-то давно я напивалась в одном из дешёвых баров и пока я сидела и курила за барной стойкой рядом со мной сидела представительница древней профессии и очень активно рассказывала бармену о своём сумасшедшем клиенте, который заставлял её надевать парик, линзы, говорить другим тоном и выдавать себя за другого человека. Этот безумный идиот был влюблён в одну погибшую женщину, поэтому постоянно нанимал проституток для того, чтобы они выдавали себя за неё и он хоть на миг мог чувствовать себя счастливым рядом с ней. Весь прикол заключался в том, что он даже не спал с ними, а просто поил чаем со сладостями, нежно прижимал к себе и рассказывал, каким тяжелым был его день и как он рад вернуться домой к ней. Я тогда сидела и охеревела от того, до какого отчаяния надо доплыть, чтобы заниматься подобной бурдой и тратить столько времени и денег на ночных бабочек в париках и линзах.       Это, наверное, очень странно заниматься какими бы то ни было любовными делами, выдавая себя за другого человека. Но она была проституткой и ей было всё равно, за кого себя выдавать и с кем прыгать в постель, у меня же ситуация была куда более сюрреалистичной и болезненной. Любимый мною человек влюблён в ту, которая сидит во мне и чтобы они были вместе и были счастливы мне надо умереть. Возможно, моё сознание сохранится где-то в подсознании Лады, из каких-то тёмных уголков её личности я смогу наблюдать за тем, как он ласкает её, целует, крепко прижимает к своей горячей груди. Возможно, я смогу слышать, как страстно он признаётся ей в любви, смогу слышать и дрожать от того, как его властный голос переходит на шёпот от поглощающей его нежности. Возможно, я на самом деле окажусь в сознании Лады и это место станет для меня хуже любого круга ада.       Раздавленная собственными домыслами, я тяжело поднялась с кровати, сразу же подошла к зеркалу и нацепила на левый глаз повязку, не желая вновь вглядываться в прекрасный зелёный глаз. Я была на стадии отрицания, словно пациент, которому говорят, что у него рак, а он утверждает, что простая простуда. Я не буду замечать изменений в своём характере, я не буду обращать внимание на изменения в моём теле и, возможно, я ещё смогу хоть немножко прожить, хоть как-то затормозить этот необратимый процесс. Затем я максимально сконцентрировано собиралась на занятия. Какие-то книги, тетради, сигареты, бутылка воды и пару сладких конфет. Затем я вытащила из шкафа белоснежную форму и медленно надела её, про себя отметив, что она начала на мне висеть, наверное, немного растянулась от стирки. Надо будет опять в голос вознегодовать на эту тему, тогда какой-то невидимый портной затолкает мне в шкаф новую форму. Это здесь так работает, я знаю, в прошлый раз убедилась.       Когда я вышла из общежития, я увидела кучку богов опять-таки собравшихся возле Юи, как мухи возле говна. Они пожелали ей доброго утра, на что Юи вполне в своём репертуаре ответила вопросом, почему они все так рано. Вот она сейчас серьёзно, что ли? Она сама-то куда прётся в такую-то «рань», когда уроки начнутся через пятнадцать минут? Полностью проигнорировав их компанию и шуточки львицы и алкаша морского за мой глаз, я прошагала вперёд, но тут беда пришла откуда не ждали. На входе в Академию стоял отсталый бог чего-то там японского и выворачивал рюкзаки всех подходящих. При виде этого мне захотелось точно так же вывернуть его внутренности.       — Ты какого чёрта творишь, дефект производства? — я была на грани своего дружелюбия и приветливости.       — Тот дал мне задание — внести дисциплину в жизнь учеников.       — Ты лучше сначала мозги в свою голову внеси, — колко ответила я, ну тут к новому геморрою уже не на заднице, а на голове к нам подтянулась компания божественных мудозвонов. С нарочито-громким вздохом я отошла в сторону и принялась выжидать, когда весь этот цирк на выезде закончится. То, что происходило дальше, прямо-таки убивало любой здравый смысл. Такое впечатление, что японец получил приказ не дисциплину внести, а адекватность вынести.       Сначала эта ошибка японских заводов докопалась к несчастному Аиду, который, судя по его виду, просто бежал в уборную по срочной нужде и отобрал у несчастного последнюю радость жизни в виде рисовых лепёшек ( и с каких это пор в школе запрещено кушать, или эти лепёшки вовсе не из риса? Это тогда полностью объясняет постоянно обдолбанный вид бога подземных нужд), затем он пристал к львице, полностью вытряс с карманов его бесконечные секс-игрушки, а затем и за саму Юи взялся. Я надеялась, что щас начнётся порнуха, когда он схватился за юбку Юи с таким видом, будто бы собирался грязно сорвать её с неё прямо здесь и сейчас, но тут же стражники девственности Юи кинулись спасать несчастную от невиданного позора.       А затем страж отсталого порядка ожидаемо ебнулся в обморок, что привело всех в несказанный шок и они засуетились возле бесчувственного тела как стадо баранов, возле стопки сена. Я смотрела на них и думала, то ли они правда столь безжалостно тупые или просто притворяются? То, что японский бог чего-то там отсталого был истощён до предела было видно невооруженным взглядом человека, который даже не связан с медициной, а эта кучка дебилов столпится возле него и озадачивается, что же такого случилось и почему это их друг резко решил с землёй поздороваться.       Я до сих пор спрашиваю себя с огромным недоумением, зачем я потащилась со всей этой компанией в какой-то типа госпиталь, куда и притащили бесчувственного бога японских дефектов. Когда этот брак производства проснулся, боги сразу же начали крайне активно, перебивая друг друга, наваливать ему, что он усталый и у него недосып (вы серьёзно думаете, что усталые люди не знают, что они усталые?). Хотя о чём это я, эта шайка даже не знает, что они отсталые.       — Я слышал, что ты свалился в обморок, когда дежурил по дисциплине. Дефектный, — Тот просто был собой: чертовски красив, шокирующе карнавальный и просто удручающе груб . Хотя с последним словом я была согласна более, чем на сто процентов. Заторможенный бог японской отсталости реально был негодным ко всему, такой себе брак производства.        А дальше Тота уж совсем на грубости пробило. Холодно, безжалостно, без капли какого-либо сочувствия Тот рассказал японской отсталости, какой он дефектный и насколько неправильно он делает абсолютно всё, после чего сам «больной» упал в депрессию и начал вслух рассуждать, чего ему не хватает в этой жизни. Тут же с ответом нашёлся доктор философских наук Локи, который моментально поставил диагноз «недотрах» и с помощью каких-то колец с секс-шопа попытался скрестить его с Юи. Последняя тормозила как всегда, божественная шайка чуть чувств не лишилась от таких наглых покушений на девственность Юи, ну а мне всё это дерьмо настолько надоело, что я поспешила удалиться, громко хлопнув дверью.       Как я поняла уже потом в классе, эти двое отсталых реально не могут оторвать руки друг от друга. Первое, что меня смутило во всей это ситуации это то, как Юи теперь срать должна? Ну просто представьте, припёрло так не по-детски, понос, а придётся этого отсталого с собой в кабинку тащить и при этом газировать как на взлётной. От всех этих мыслей мои глаза опять встретились с бровями и я тяжело вздохнула. И именно в этот миг меня безжалостно зафиговило. К горлу подступил ужасный ком тошноты, что я готова была блевать прямо перед собой на парту, но сознание я потеряла скорее, чем успела открыть рот.       Темнота вокруг была материальной, мне казалось, что стоит протянуть руку и я коснусь этой черноты, почувствую её обжигающий холод. Небо над головой, земля под ногами и даже воздух, который со свистом втягивали мои ноздри, были тёмными, а вокруг — куда не взгляни, вились тёмные розы. Пугающие, загадочные, отталкивающие и в то же время завораживающие своей мистической изысканностью они росли везде: вились по тёмным стенам заброшенных домов, совсем как змеи душили давно высохшие деревья и гордо поднимались из покрытой трещинами, холодной чёрной земли. Казалось, что эти розы были демонами, что высасывали жизнь из всего, к чему только прикасались, казалось, что они украли все силы даже у самой земли и я почти начала чувствовать как эти розы, совсем как Дементоры начали высасывать мою душу, но тут же на этой сцене мрака и гнили явился давно знакомый персонаж. Худой, словно за всю жизнь и крупицы хлеба не съел, белый как славянский снег он шёл величественно и медленно. Я видела, как места, где ступала его нога, покрывались тонкими заморозками и даже розы-вампиры покрывались мелкими кристаллами белого льда. Лёд и цвет его кожи были единственными носителями белого цвета среди этого царства темноты и уныния. Словно одурманенная ядовитыми розами, я смотрела в огромные тёмные глаза и моё сердце замирало в груди от страха и...восхищения? Сегодня я увидела в этих глазах не только тьму, но и вековую грусть. Казалось, это существо как тёмный жнец собрало урожай грусти, боли и отчаяния со всех воин и катастроф этого мира и осталось при этом существовать, нося этот непосильный ни людям, ни богам груз в своём замёрзшем чёрном сердце. Его тонкая, по локоть чёрная рука с длинными ногтями на пальцах аккуратно потянулась к одной из роз и одним грациозным движением сорвала её. Шип розы впился в его палец и с этого места потекла абсолютно чёрная как смоль кровь. Густая капля медленно проползла по коже и разбилась о землю, превратив ту в толстый шар льда. Всё это время неизвестное мне божество грустно наблюдало за происходящем, а затем перевело своё внимание на меня. Столько боли, грусти и отчаяния было в этих тёмных глазах, что мне стало плохо и слёзы сами покатились из моих глаз.       — Я видел в твоих глазах восторг розами из моего сада, так пусть же одна из них навеки останется с тобой как напоминание обо мне, — с этими словами он взял мою руку и от её холода мне стало больно, а затем положил тёмную розу на моё предплечье и на нём тут же образовалась чёрная татуировка в виде этой чарующей, вечно тёмной розы.       — Очнись, деревенщина славянская, хватит тут свои слёзы лить! — я пришла в себя от криков Морского Синяка, который почему-то был слишком обеспокоен моими слезами. Я сама удивилась, что они до сих пор льются из моих глаз и попыталась вытереть их правой рукой. Именно во время этого процесса я заметила что-то чёрное на моей коже, еле заметно выглядывающее из-под белоснежного рукава школьной формы. Резко и перепугано я задрала рукав до самого локтя и подавилась воздухом от увиденного. На моём правом предплечье, совсем как в том Глюк-fm, красовалась мистическая чёрная роза. С детской наивностью я попыталась стереть это с руки, но тщетно, это была настоящая татуировка, вывести которую если и возможно, то весьма болезненным и опасным для здоровья способом.       Не успела я как следует очухаться от того потрясения, как пришло новое. Внезапно я услышала странный звук, как будто бы трещит металл, а затем на тетрадь передо мной свалился маленький металлический осколок — часть лунницы. В часах моей жизни был не песок, а части моей лунницы и сейчас судьба дала мне ещё одно напоминание о том, что это неважно, как я пытаюсь бороться. Есть болезни, которые не излечат ни плацебо, ни вера, ни чудо. И моя болезнь была именно таковой. Пусть я обещала себе не обращать внимания на изменения в характере, теле и так далее, я всё равно чувствовала, как внутри меня что-то предательски рушится. Внешне я оставалась спокойной, мои серые глаза не выдавали ничего, в то время как душу затапливало отчаяние. Как утопающая в ведре лягушка, я саму себя убивала слишком резкими движениями. Отчаянно пытаясь выжить, я укорачивала свои сроки лишней затратой сил. Я не могла оставаться спокойной. Такой силы духа у меня не было.       Я сидела в полной прострации до окончания уроков, а после их окончания японский дефектный бог официально заявил, что стать парой Юи это его задание и принялся следовать советам каких-то пошлых журналов для сексуально-озабоченных. На месте Локи, ему этот журнал впихнувшем, я бы впихнула ему сразу камасутру. Юи всё равно бревно отчаянное, ни любить, ни хоть как-либо замечать или принимать чужие чувства она совсем не способна, от неё только физический контакт взять и можно. Пока эти друзья-не-разлей-вода носились туда-сюда припаянные друг к другу непонятными кольцами, за ними везде по пятам следовало божественное стадо. И что меня больше всего удивляло, так это то, что больше всего от мук ревности страдал Болван. Если с Морским Синяком, Аидом и Балериной всё было изначально ясно, то с Болваном до нынешнего времени нет.       Время от времени я замечала за ним что-то неладное, но чтоб настолько. Каждый раз, видя боль и отрицание в его ясных голубых глазах, я чувствовала собственную боль от того, что Тот не одарит меня таким взглядом, сцепи меня кольцами хоть навеки с кем-то из богов. Но его синие глаза горели бы сумасшествием, если бы Лада хоть посмотрела на кого-то другого.       Я наблюдала за скандинавским богом света и всё больше мне казалось, что он играет роль в каком-то романтическом турецком сериале. Он до того искусно изображал боль ревности и ярость бессилия в каждом своём движении, что мне даже не нужно было снимать повязку с левого глаза — слепому видно, до чего он влюблён. К концу вечера я даже успела проникнуться искренней жалостью к светловолосому божеству, но внезапно мучения бога с треском злополучных колец закончились и он был самым первым, кто подбежал к Юи как только она освободилась от японского бога отсталости.       А дальше на пароходе музыка играла, а я стояла одна на берегу. Боги веселились, любовались луной, пробовали различные сладости столь заботливо приготовленные Юи и японским богом и вовсю наслаждались жизнью. А я стояла так, словно луна для меня не светит, а у сладостей и вовсе нет вкуса. Я смотрела в небо и оно казалось мне чёрным, совсем как в том тёмном мире моих мрачных галлюцинаций.       — Не составишь ли ты мне компанию в ночной прогулке? — внезапный голос Тота заставил меня замереть не хуже зевсовых молний. Наверное, при виде живого динозавра я была бы меньше удивлена, чем сейчас. Появление давно вымерших существ сейчас казалось мне более обычным и правдоподобным, чем египетский любитель принарядиться добровольно разговаривающий со мной и, более того, куда-то меня приглашающий.       — В ночной прогулке? — кажется, от шока я успела превратиться в Юи и сейчас блистала перед ним тупостью, как луна своим светом.       — Тебя так удивляет, что египетское божество луны может любить ночные прогулки? — Тот наполовину повернулся ко мне и насмешливо приподнял правую бровь, беззлобно улыбаясь и в этот миг мне показалось, что ко мне применили самую мощную магию мира сего. Словно поглощая в себя весь свет луны, я сияла изнутри, полностью завороженная его красотой. Мне не впервые видеть его прекрасные глаза, его аристократическое смуглое лицо, сотканные из лунного света волосы, горящее египетским теплом тело, но я впервые увидела его таким: совсем не презирающим меня и не злящимся.       — Удивляет, что ты разговариваешь со мной нормально и даже приглашаешь на прогулки.       — Я всегда нормально разговаривал с тобой, Вида, просто ты ненормально на меня реагировала, — его голос был спокойным, как водная гладь. Он повернулся ко мне всем телом и ветер легко шевельнул его белые волосы, что в этот миг были куда прекраснее самой луны, в чью честь и устроился этот праздник. Он смотрел на меня длинным взглядом, в котором я впервые не могла прочитать абсолютно ничего, а затем бесшумно повернулся и прошагал в сторону долины. Околдованная моментом и прекрасным вечером, я повиновалась безумному желанию пусть и ненадолго, но побыть рядом с ним и прошагала следом.       В такие вечера рождаются сказки и мне казалось, что сегодня сказка родилась лично для меня, словно мир резко решил извиниться за то, что был так жесток ко мне. Обычно тёмное ночное небо сегодня, словно поменявшись местами с цветущей землёй, горело всеми возможными красками. Испещрённое сияющими белыми звёздами, испачканное разноцветными облаками, в свете полной могущественной луны оно кружило голову своей вековой красотой. Ветер, подобно рукам любящей матери, ласково касался кожи, заставляя ту покрываться мелкой дрожью от истинного наслаждения, а большая контрастно-зелёная трава то и дело щекотала лодыжки, от чего постоянно хотелось улыбаться. Совершенно не отдавая отчёта своим действиям, я ,словно охваченная чужим рассудком, сняла обувь со своих ног и момент прикосновения моих босых ступней к тёплой влажной земле показался мне самым чарующим в жизни моей и я спросила себя, почему я никогда не делала этого раньше. Я вновь подняла голову к небу и глаза мои заполнились звёздами и от их красоты мне становилось физически нехорошо, дышать было всё трудней, а голова то и дело кружилась, словно я не на твёрдой земле, а на шаткой шлюпке посреди буйствующего моря. Я влюбилась в это место. Каждый взгляд моего серого глаза признавался в любви всему, что он мог видеть и тому, что не мог, тоже.       Полностью поглощённая созерцанием невыносимо красивой природы, я и сама не заметила, как мы подошли к небольшой реке и, под её мирные звуки, уселись на проросшем мелкой травой берегу. Сначала я спокойно разглядывала, как мелкие лучи луны, словно тысячи белых зайчиков, неслись по водной глади, а затем перевела взгляд на Тота, который, казалось, вовсе не прекращал смотреть на меня.       — Тебе так нравится природа? — голосом более чарующим чем шум воды спросил он, не отрывая от меня внимательного взгляда.       В смятении от собственной откровенности и фантасмагоричности этого вечера в целом, я рассказала ему, что сегодня, именно в этот вечер я впервые открыла для себя красоту природы. Да, я выросла в украинских Карпатах, едва ли во всей моей стране можно найти место, где природа постаралась больше, чем там, но я словно была слепая. Словно на моих глазах была невидимая пелена из дня в день мешающая разглядеть, как могущественны горы вокруг, какие чарующие облака, целующие их верхушки, какие удивительные древние деревья, чьи старые кроны загадочно скрипели от ночных ветров. Будто бы моё сердце не из плоти и крови, а из соломы, оно не могло замирать при виде всей той могущественной красоты, которую я имела счастье созерцать из дня в день. Если бы сейчас меня кто вернул домой в Украину, я бы без раздумий просыпалась каждый день в шесть утра, чтобы босыми ногами сбивать росу с травы, чтобы задыхаться от вида окружающих меня гор, чтобы упиваться пением соловьёв до абсолютного опьянения, чтобы каждый день жить, а не просто существовать.       Дослушав мой рассказ до конца, Тот всё тем же чарующим голосом поведал мне, как красив Египет. Сотканный из песка, бедности и жара солнца, он не мог не пленять, потому что легко быть красивым, когда у тебя достаточно украшений и тяжело чаровать простотой своей, но Египту это удавалось. Прожив там всю вечность жизни своей, Тот не утомлялся удивляться тому, каким алым может быть закат в пустыне, он не мог не затевать дыхание при виде золота бесконечных песков и как это золото, подобно самой бурной реке, переливалось всеми оттенками жёлтого и оранжевого, сводя глаза с ума. Он не прекращал удивляться красоте оазисов, что словно потерянные в пыли бриллианты, блестели и подавляли своей красотой на фоне золота песков. Я слушала его, как слушает ребёнок своего родителя, когда ему на ночь рассказывают сказки. Я улыбалась так, как улыбалась в детстве, когда мама говорила мне, что я очень особенная и у меня обязательно будет великое будущее. Я улыбалась и чувствовала, как в душе моей впервые за годы жизни моей нарастает искренне желание увидеть мир. В первую очередь я хотела увидеть Египет, я хотела увидеть ту золотую красоту, которой годами любовался Тот. И чем больше нарастало во мне это желание, тем крупнее становилась моя грусть: ведь я совсем скоро умру. Я не могу быть даже уверена, что доживу до завтрашнего дня, я не могу быть уверена, что доживу до следующего часа и эти мысли сводили меня с ума сильнее, чем красота и волшебство этого невероятного вечера.       — Ты похудела, Вида, плохо питаешься? — как бы невзначай спросил он, наконец отведя свой взгляд от меня к реке.       Я мечтала услышать эти слова. Я всегда мечтала похудеть и, конечно же, чем большими были мои усилия, тем худшими результаты. Сейчас я должна была бы улыбаться и спросить, так ли это заметно, но мне стало лишь грустней. Я худею, потому что с каждой минутой это тело прекращает принадлежать мне. И если бы это могло хоть как-то остановить мою смерть, я готова была бы хоть сейчас на двести килограмм поправиться и всю жизнь такой толстухой прожить.       — Да нет, просто форма при стирке растянулась, — вяло ответила я и ещё больше поникла.       — Твоя лунница выглядит совсем разрушенной, удивительно, что она ещё держится на твоей шее.       — Не пляши на моей могиле ещё до того как я умерла! Эти слова стали последними каплями в переполненном сосуде боли моей. В этот вечер я была отчаянной малолетней дурой, раз позволила себе поверить в чудо и забыть, что все здесь как невиданного праздника моей смерти ждут и когда это случится они тут пьянку похлеще сегодняшней устроят. Я бежала так быстро, что даже не замечала собственной одышки, лишь сильнее и сильнее подгоняя себя вперёд, напрягая, казалось, каждую мышцу ног. Мне почему-то казалось, что если очень быстро бежать можно убежать от боли, которая буквально разрывала мою грудь на части. Мне казалось, что вместо сердца внутри моей груди горит аматерасу — всепоглощающее чёрное пламя, приносящие адские страдания всему, чего касалось; всему, что находилось в моей грудной клетке. Я забежала в свою комнату в абсолютном безумии и свалилась на пол. В этот миг мне казалось, что от боли можно умереть. Злобно сорвав проклятую повязку с глаза, я стукнула кулаком о пол и закричала так, словно мне в спину нож воткнули, словно моё тело разрезают на части. Я кричала так сильно, что глотку прожигало от выливающихся наружу рыков.       Абсолютно контуженная моим поведением и криками Жозефина носилась возле меня, тщетно пытаясь призвать меня к спокойствию и рассказать, что случилось. Она носилась слева направо, подпрыгивала от повторяющихся всхлипов и криков, касалась меня своими мягкими руками, пыталась ко мне достучаться, но ничего у неё не получалось. В итоге она замерла на месте как столб, не отрывая от меня взгляда своих неживых глаз. Я не знаю, сколько точно продлилась моя истерика, но я прекратила не от того, что мне стало лучше, а от того, что я выдохлась. У меня не было сил даже слёзы лить, не так ещё кричать. Горло болело так, что едва ли я буду способна издать хоть звук завтра, а голова и вовсе раскалывалась на части, словно по ней молотом Тора стукнули. Я повернула голову набок и уставилась в стену абсолютно бессмысленным, ничего не видящим взглядом. Запухшая, красная, мокрая от собственных слёз, я лежала на полу такая жалкая, как сто раз использованная тряпка для мытья полов.       — Я не знаю, что у тебя случилось, Вида, но я рядом, я всегда буду рядом с тобой, — тихо лепетала Жозефина, устраиваясь возле меня как маленький котёнок. Но я не могла её слышать, я не могла понять её слов. Всё, чего я хотела в этот миг это исчезнуть навсегда.