Игроки поневоле

Драко упал на кровать и глубоко вздохнул — вечер потребовал от него немалых усилий. Кэрроу долго и нудно объясняли, в чем суть игр, но он вынес из разговора лишь одно: поверенным предстоит выполнить некое задание, конечную цель которого Амикус и Алекто не обозначили. «Вот делать нам больше нечего! Собрания бесят, поверенные раздражают, Снейп сидит у себя в кабинете, а Он молчит. Я же не железный: от матери писем не было уже с две недели, вечерами пропадаю в гребаных подземельях, а днем постоянно думаю об отце. Я не сойду с ума, я не свихнусь. Ведь не свихнусь же?» — Наконец-то этот день закончился, — заключил Забини и залез под одеяло. — Как тебе затея, Драко? Не кажется, что они перестарались, выдумывая правила? Игры, жертвы, ставки, поиски и все это дерьмо… Не легче ли сразу поставить всех к стенке и того… — Неинтересно, — потянулся Драко и провел ладонью по лицу. — Так кошка играет с мышкой: сразу сожрать скучно, но и тянуть долго не следует, иначе добыча убежит. — Считаешь, что от этой затеи будет польза? — Да никакой. Но нам-то что? Шевелись немного, создавай видимость бурной деятельности, затыкай рты всем, кто вякает — и будешь на высоте. — А грязнокровка? Что там Кэрроу говорил — отобрать у нее то, не знаю что? Он издевается? — Задача со всеми неизвестными, — задумчиво протянул Драко, скидывая ботинки и расстегивая ремень. Лениво поднявшись на ноги, он снял брюки и принялся за пуговицы рубашки. — Мы не знаем, что именно искать, каким образом уговорить Грейнджер отдать вещицу… И вообще! Она-то сама будет знать, что у нее находится что-то ценное? Ничего не пойму. — Кэрроу сказал так: на грязнокровке лежит заклятие против воров. Забрать у нее вещь мы сможем только с согласия самой Грейнджер. То есть да, она будет знать, что это за ценность, и всячески нам сопротивляться. — Дерьмо-о, — Драко несколько раз провел по волосам расческой и, аккуратно сложив, бросил одежду на спинку стула. — И ни заклятием не возьмешь, ни силой. Только уговорами. Делаем ставки, удастся ли нам уломать нашу маленькую гриффиндорскую давалку? — Ставлю пять… нет, десять галеонов на то, что мы пролетим как фестрал над Запретным лесом. — А я бы не был так уверен. Ставлю двадцать на то, что к Рождеству сумею добыть приз. — И будешь победителем! — издевательски хохотнул Блейз, протирая рукавом пижамной куртки пыльную тумбочку. — А кто-то сомневался? — Драко снисходительно подмигнул ему, глотнул воды из стакана и, задернув полог, отвернулся к стене. Сам он был уверен в своих силах.

***

Гермиона украдкой поглядывала на Невилла и с трудом заставляла себя смотреть в пергамент. Задание по маггловедению нужно дописать до десяти, иначе она опоздает к Кэрроу. Записка, переданная с каким-то третьекурсником, содержала всего несколько слов: «В десять вечера к заместителю директору». И все. Ни малейшего намека на то, зачем ее вызывают. Наверное, она опять сделала что-то не так. Как там говорят? От судьбы не уйдешь: поразительно точное суждение. Будто убегаешь по узкой тропинке, а тяжелые шаги уже совсем близко, чудовище вот-вот настигнет тебя и повалит на землю, свяжет, притащит в судилище и бережно усадит в кресло. Цепи звякнут, оплетая запястья, вежливо намекая, что наручники не скинуть уже никогда, а визгливый голос зачитает приговор. Руки, похожие на сгнившую рыбу, обхватят горло, прощальный поцелуй она не сможет почувствовать, ведь мертвецы не могут чуять. Гермиона поднялась с дивана, бросив бесполезное перо на стол. Месяц ожидания отнял у нее волю, но разум-то с ней. Она все время ждала чего-то: вот сейчас, нет, сейчас, ну вот сейчас точно что-то произойдет, но ничего не случалось. Малфой и Забини вели себя так, будто не было вечеров в подземельях. Это к лучшему, но тревожит, а если это всего лишь затишье перед бурей? — Гермиона! — окликнул ее Невилл. Обернувшись, она вопросительно подняла брови, но промолчала. А он опустил глаза и прошептал: — Может, все-таки… — Нет, я пойду одна, — прошептала Гермиона, стараясь, чтобы голос не дрожал, правда, удавалось с трудом. Махнув в пустоту, она поспешила к выходу: лишь бы не расплакаться на глазах у Невилла. «Если бы ты только знал, Невилл, как бы я хотела чувствовать твою поддержку, и ладонь в своей руке, и теплое дыхание, и все-все, что можно ощущать, когда друг рядом. И чтобы не было холода, и «гусиной кожи» на ногах, и мурашек по спине, и сквозняка, что забирается под мантию. Не слышать скрип двери и гнусавый голосок хряка в маске Пожирателя. Но я не могу. Ведь я же, блин, смелая. И даже благородная — не подставляю близких и дорогих мне людей, лучше уж сама, ну не убьет же. Надеюсь». — Поди сюды, — гаркнул Амикус и приподнял жирную задницу со стула, сдернув очки и кинув их на бумаги. — Догадываешься, зачем я тебя это… позвал? Помотав головой, Гермиона невольно отшатнулась, когда профессор сунулся к ее лицу. До носа донесся смрадный запах от частокола черноватых черепков во рту. Масляная улыбочка и отвратительный вид плеши вызывали чуть ли не приступ рвоты. Гермиона несколько раз глубоко вздохнула и вновь шагнула к столу: — Что вы хотели… сэр? Кэрроу поманил ее кривоватым пальцем и вновь плюхнулся на стул, который угрожающе заскрипел: — На вот, — он бросил через стол металлическую вещицу. — Что это? — Гермиона поймала ее, прижав ладонями к груди, аккуратно взяла двумя пальцами, будто дохлое насекомое, и машинально протерла от пыли. — Подарок, — осклабился Амикус и ощупал ее взглядом, отчего по телу пробежали мерзкие мурашки: наверное, такие же противные, как руки этого хряка. — На хранение это… будешь таскать его с собой и следить, чтоб не стянули, поняла? — Зачем все это? — задумчиво выдохнула Гермиона, боясь взглянуть на Амикуса. Сжимая вспотевшей ладонью побрякушку, она переминалась с ноги на ногу и думала лишь о том, как побыстрее сбежать в уютную спальню — пусть холодную, но безопасную. — Если ты отдашь медальон, будешь убита, ясен пень! Ты того… защищай эту вещь. — Не буду я, вдруг это очередной хор… — вовремя прикусив язык, Гермиона мгновенно исправилась: — Очередная хохма. — Ты как треплешься, дура? — кажется, Кэрроу не заметил оговорки — и то ладно. А то, что сейчас орать будет, так это уже привычное дело, можно потерпеть. Как будто слушаешь включенное на полную мощность радио, вот и все. Просто надоедливое радио. — Будешь еще кланяться мне, что доверил… до того момента, как штука эта у тебя в лапах, ты спасена, сечешь? Приготовься, дрянь, ребятки мои не отступятся — они ж не дураки, а? — идиотское хихиканье до сих пор звучало в ушах. Гермиона, не помня себя, выскочила за дверь, ноги сами несли ее по безлюдным коридорам, жили самостоятельной жизнью. Словно ослепшая, она зажмурилась, зажав уши ладонями, замотала головой, будто пыталась выкинуть из нее все лишние звуки, но хохот становился все громче, пока не превратился в скрежет. «Оставь меня! Оставь, я не хочу, уйди, сразу убей, они же растерзают меня. Кто-нибудь хочет стать добычей гиен? Кто-нибудь знает, каково это — быть задранным собаками или медленно сожранным червями?» Эта блестящая вещица станет куском мяса, запах его привлечет падаль, и Гермиону просто растащат, разорвут, сдерут кожу, обглодают кости и выбросят. У голоса длинные пальцы, они тонкие и ловкие: отделяют хрящи и кидают их животным; боли почти нет, только покалывание в ногах и потрескавшиеся губы. Призрачный парикмахер срезает волосы, раня кожу, вворачивает в висок сверло, а сам голос орет в ухо, из которого уже сочится кровь: — Приготовься, дрянь!.. Если отдашь — умрешь!.. И сгниешь, и тело твое сожрут черви, а душа… какая душа. Нету у тебя ее, ха-ха! — и хохот, как стук колес поезда — раскатистый, набирающий силу, бесконечный. — Гермиона! Гермиона, что с тобой? — чьи-то руки схватили ее за плечи и встряхнули. Расплывающееся лицо Симуса мелькало перед глазами, его рот казался перекошенным, потому что он что-то быстро-быстро говорил. Слова доходили словно издалека, смысл она не понимала вовсе, а слезы застилали глаза. — Гермиона! Что сказал Кэрроу, почему ты?.. — Ничего, — прохрипела она, — все хорошо. — Да ладно? — прищурился Симус. — Я тоже всегда реву, когда мне хорошо, — саркастически произнес он, скрестив руки на груди. — Слушай, — обратился Симус к подбежавшему Невиллу, — с этим надо что-то делать. Ну нельзя так оставлять! Нас он, кстати, почти не трогает, заметил? — Потому что вы… — Чистокровные, — выдавил Невилл с таким видом, будто ненавидит свое происхождение. — Боятся, твари, хозяин-то не велит нас трогать. — С полукровками не так церемонятся, — печально улыбнулся Симус и показал Гермионе свежий рубец на запястье. — Помнишь, я крикнул на защите, что Империо — заклятие для слабаков, и Кэрроу оставил меня после урока? Ничего особенного, короче, — пожал Симус плечами и подошел к Гермионе еще ближе, кивнув и сделав приглашающий жест: — Что случилось? Нам-то ты можешь рассказать. Опять назначил наказание? Или… — Да, — дрожащим голосом произнесла она, стараясь выглядеть убедительно. — Сказал, что я не сдала вовремя эссе о распространении маггловских болезней в волшебном мире, и приказал явиться завтра — буду перебирать книги в его кабинете. Хотя я сдавала это сочинение, точно помню, — добавила Гермиона, легкомысленно махнув рукой — она надеялась, что парни попадутся на подкупающую улыбку. — Точно? — переспросил Невилл, недоверчиво посмотрев ей прямо в глаза. Гермиона даже не ожидала от него такой прозорливости — давно стоило привыкнуть к тому, что он вырос. — Ну разумеется. С трудом отвязавшись от Симуса, который заботливо гладил ее по плечу, Гермиона бегом поднялась по лестнице и захлопнула дверь в спальню. Привалившись к ней спиной и тяжело отдуваясь, она вынула из кармана медальон и поднесла к глазам, чтобы рассмотреть получше. Если не знать, что от этой позолоченной дряни зависит человеческая жизнь, кулон мог показаться бесценной побрякушкой, облепленной блестками. Его придется таскать с собой, беречь, хранить, защищать. «А я не хочу! Не могу я защищать вещь, полученную из лап вонючего убийцы!» — Гермиона всхлипнула и прикусила костяшки пальцев, чтобы не завыть в голос. Значит, нужно избавиться от медальона — как от улики, изобличающей преступника, как от опасного оружия, как от палочки, которой было совершено убийство. Спрятать, выкинуть, уничтожить, лишь бы не видеть медальон, не ощущать его на своей шее, ведь задушит же! Ненависть — она есть, и теперь Гермиона знала, что не только в сказках. Интересно, удавку подарили только ей, или есть еще счастливчики?

***

Амикус Кэрроу не имел ничего против студентов Хогвартса: вот правда! Ходят по коридорам — и ладно, кричат на занятиях — успокоим Круциатусом, не хотят слушаться — заставим. Убивать их никто не собирался, но раз уж дисциплина того требует, нельзя отступать. Ну ведь сами ж на рожон лезут. Нет чтоб слушаться да кланяться — ну как же, мы все гордые фифы, да каждый второй — гриффиндорец в душе. Амикусу было абсолютно все равно, кто из них останется в живых, а кто умрет. Он жил по законам, выдуманным еще в юности, и не собирался их преступать. Главное — собственное благополучие. И если хозяин приказал держать школу в страхе и строгости — ничего не попишешь, иначе спасать придется уже свою задницу. — Не буду я заклятие лепить… — пробурчал он себе под нос, наливая в стакан огневиски. — Олухи-поверенные думают, что там все накрепко защищено, а грязнокровка-то ишь! Развыступалась, дрянь такая — не буду, глянь-ка. Будешь как миленькая, все сама, отдашь, значит, помрешь. Не ты первая, не ты последняя.

***

Детские сказки врут. Ночь не крадется по коридорам, прячась за доспехами и осматривая картины по стенам. Она топает как великан, привыкший к свободе гор, — просто приходит и начинает шагать по замку, загоняя в темные углы припозднившихся студентов, заставляя дрожать от ужаса и предвкушения забавы одновременно. Есть ли у нее легендарный черный плащ, который накрывает дома и домишки, — кто знает? Наверняка есть, иначе не было бы той таинственности, какая опутывает комнаты и закутки с двенадцатым боем часов. Гермиона убедилась в лживости сказок: когда она кралась по темным коридорам, страх сковывал тело, связывал по рукам, надевал на лодыжки тяжелые кандалы и стягивал грудь веревками. Ночь уже прикатила на своей выдуманной колеснице — нет, приковыляла пешком, мстительно поправила себя Гермиона, — и уселась во главе стола. Да-да, того самого, что стоял в кабинете на первом этаже. Комната, еще два года назад превращенная Фирензе в кусок Запретного леса, выглядела бескрайней: стены, ставшие прозрачными, казались призрачными, трава под ногами — слишком мягкой, а небо над головой — несуществующим. Неестественным было лишь полное отсутствие звуков: как будто находишься в запечатанном пластиковом пакете. Мама обычно приносила такие из соседнего магазина. Бьешься, пытаясь прорвать целлофан, но он тверже стекла, даже разрезать невозможно, остается лишь смириться и наблюдать за происходящим. Идеальное место для того, чтобы спрятаться, заблудиться и потеряться, если это кому-то нужно, конечно, подумала Гермиона. Или спрятать. Из всех мест, пришедших на ум, этот класс показался лучшим выходом: Выручай-комната ненадежна, в спальне Лаванда — любительница сунуть нос не в свое и дело, а потом со смаком пересказывать наблюдения первому встречному. Похоже, вечера в подземельях ее ничему не научили: в последнее время Гермиона стала замечать, что Лаванда льстиво улыбается Амикусу — решила прибегнуть к испытанному средству. И не противно же! И только стол настолько не вписывался в пейзаж, что хотелось взять мелок и закрасить ненужную деталь. Медленно обойдя его, Гермиона осмотрелась, глубоко вздохнула, чтобы унять сердцебиение, и вынула из кармана медальон. Прятать кулон было совершенно негде, как будто ее окружал не лес, а абсолютно голые белые стены. Можно, конечно, попробовать закопать в землю, но это слишком просто. Или оставить себе? «Нет-нет, я не смогу носить медальон с собой. Не удивлюсь, если поверенные объединятся, чтобы отнять у меня цепочку. Не понимаю, правда, зачем, хотя мне и не нужно этого знать, как сказал бы Кэрроу», — она опустилась на колени и ощупала траву, будто не веря в ее существование. — Что это ты тут делаешь, Грейнджер? — Гермиона вздрогнула, пальцы против воли разжались, медальон бесшумно упал и отлетел в траву. Неуклюже поднявшись на ноги, она не спешила оборачиваться, потому что и без этого узнала обладательницу визгливого голоса. Несмотря на то, что слышала его всего пару раз.