Herisson /Ежик/

Лука больше не чувствует себя в стороне от других. Он больше не злится на мир и не считает, что тот его предал. "Это – мой парень", – представляет Элиотта Лука, и радостные визги Яна, Базиля, Артура заставляют второкурсниц шарахнуться, точно стайку перепуганных птиц. Птиц, которых так много здесь, в парке. Сегодня, когда весна наконец-то пришла. Весна наконец-то пришла, и Лука чувствует ее каждой клеточкой тела. Весна наконец-то пришла, растаял весь лед, и цветы показались среди первой ярко-зеленый травы. Как яркие взмахи кистью в той студии, на стене, где они вдвоем рисовали. Где они случайно создали вместо банальной фрески шедевр. Своими телами. Птицы поют над ними в ветвях. От Элиотта пахнет яблоком и почему-то пыльцою. У него такие красивые руки, что его обнимают сейчас. Лука ведет пальцами по выступающим венам, будто снова рисует. Лука чувствует, как бьется под ладонью бешеный пульс. Стучит в унисон с его сердцем. – О чем задумался, ежик? – целует его волосы. Так, будто это – самое нормальное в мире. Так, будто Лука – и есть этот мир. Все остальное — иллюзия, иллюзорность. Все остальное — вторично. С тех пор, как он встретил его. — Если бы это был фильм, мне стоило бы ожидать пиздеца. Хорошо, что мы — обычные люди, ведь правда? Он целует пульс на запястье и на миг прижмется щекой. Глаза закроет, почти заурчит. Солнце сквозь первую листву уже макушки вовсю припекает, просвечивает сквозь веки теплым и золотым. Элиотт жмурит веки до боли и неосознанно стискивает мальчика так, что тот даже вскрикнет, пихнет легонько шутливо. — Решил на всякий случай меня сломать пополам? — Никогда не отпущу тебя, слышишь? — Можно подумать, у тебя есть какой-нибудь выбор. Лука смеется и при этом совершенно серьезен. Сжимает пальцы в замок. Я сам тебя не отдам. Никогда. Ни Люсиль, ни кому-то еще, кто захочет, посмеет. Мой, слышишь, Элиотт? Только мой! Сердце Элиотта глухо бухает в спину. Губы прихватят мочку уха, спустятся к шее, и кончик языка скользнет по плечу. Дышит тяжело-тяжело. Точно долго-долго бегал по лесу, и ноги вязли в грязи и прошлогодней листве на тропинках, которые развезло после дождя, превратило в болото. — У нас будет все-все-все хорошо. Знаешь, я вижу квартиру-студию где-то в мансарде. Может быть, с видом на Елисейские поля. По утрам я буду печь тебе круассаны с абрикосовым джемом... Почему в нем столько мрачного страха? Тревоги? Все... ведь все хорошо. Хорошо? — Чтобы я не дожил хотя бы до мая? Ну уж нет, пощади. Лука смеется заливисто, громко, с надрывом. Лука смеется так, что слезы брызнут из глаз, попадая Элиотту на руки. Лука валится навзничь в еще короткую, но такую яркую траву. Тянет его на себя, укрываясь им, точно пледом. — Ты будешь сидеть на окне... обнаженный... в лучах заходящего солнца. А я буду тебя рисовать... на холсте, на стенах, у тебя же на коже... кистью, пальцами и губами... — Что же скажет мадам Дюран из квартиры напротив? — Она скажет спасибо за то, что мы кормим кота, когда она уезжает на праздники к детям. — У нее есть кот? И мы его кормим? — Ага. Ленивый, рыжий и подлый, с одним драным ухом. Постоянно замышляет какую-то гадость. Вот только тебя очень любит. Все время ластится и трется о ноги. Я его понимаю... разве это возможно? — Быть милым со всеми? — Тебя не любить. Укладывает его головой себе на колени и, наклонившись, целует. Не солнечно и легко — глубоко. Так, что искры из глаз, и в паху напряжение. Так, что ленивую негу смывает волной возбуждения . Так, что хочется его прямо здесь, на поляне. Раздеть, завалить и любить. Ласкать руками и языком, доводить до криков и исступления. Заставить не стонать — а кричать. Умолять. Очень громко. Элиотт чуть-чуть отстранится, глянет совершенно шальными, дурными глазами. — Помнишь? Мы здесь не одни. — Угу. Все-таки общественный парк. — Знаю укромное место всего в двух минутах... Припустят прочь, крепко взявшись за руки. Пару раз врежутся в клен или тополь, неистово, жарко целуясь. Не слыша смешки за спиной и подначки ребят. "Хэй, сладкая парочка, прямо здесь, вы серьезно? Смотри... смотри, наш Лука... что творит. Господибоже... они идеальны... Это не зависть нет... Базиль, ну, отвернись, наконец, неприлично..." Если б это было кино, по закону жанра их уже за углом ждал бы всеобъемлющий и тотальный пиздец. Если бы это было кино, очень скоро он бы катался по полу, воя и кулак кусая от боли, он бы ничего не видел от слез. Если бы это было кино... столько счастья там не бывает. Столько счастья, солнца и красок. Если бы это было кино... Хорошо, что в жизни все проще. Правда ведь, хорошо?