puzzle

***

Он не любил выставки, но именно они приносили ему известность и большой доход. Деньгами он сорил, не задумываясь, они не имели для него большой ценности. Все, что хотелось талантливому художнику, это показать людям истинное искусство. Фрэнсис Сторм вставил ключи в замочную скважину и отрыл дверь. У него была просторная квартира-студия в центре города. Мебели здесь было не много: двуспальная кровать, две тумбочки, мягкий кожаный диванчик. Каменная барная стойка отделяла спальню от кухни. У окна стоял деревянный мольберт, которым художник никогда не пользовался. Мужчина прошел в глубь квартиры и остановился у шкафа-купе. Когда зеркала-двери раздвинулись, перед Фрэнсом предстала целая гамма ярких цветов и нежных пастельных оттенков. Ему нравились однотонные рубашки. Он взял несколько и закрыл шкаф. Квартира казалась необжитой и навевала тоску. Мужчина сложил рубашки в дорожную сумку, после чего переоделся в классические черные джинсы и хлопковую черную рубашку. Он был приверженцем минимализма. Среди современных художников это считалось нормой. До открытия выставки оставалось чуть больше часа. Фрэнсис Сторм вошел в ванную и посмотрел на свое отражение. На стеклянной полочке стояла пена для бритья, рядом лежала одноразовая бритва, тюбик зубной пасты и красно-белая зубная щетка. Здесь же стоял тюбик тонального крема. Фрэнс собрал волосы в хвост и, повернувшись к зеркалу левой половиной лица, скептически осмотрел ошибку юности. Четыре шрама привлекали к себе слишком много внимания. На публике мужчина старался не делать резких движений, держал голову прямо и беспрестанно поправлял вьющиеся светлые волосы. Он старательно наносил тональный крем на уродливые шрамы. В тумбочке своего часа ждали еще двадцать таких тюбиков. Подыскать подходящий тон было для Фрэнсиса настоящей проблемой. Мужчина стянул резинку, и волосы послушно упали ему на плечи. Он вынул из кармана джинсов раскладную расческу. Особое внимание Фрэнс уделил левой половине лица, скрыв ее светлыми прядями, насколько это было возможно. Удовлетворенный своим отражением он вышел из ванной.

***

Эмми открыла глаза. Но сколько бы раз она их не закрывала в надежде, что это просто галлюцинация, человек никуда не исчезал. Он сидел на табурете и увлеченно читал книгу в потертом красном переплете. Стоило девушке звякнуть цепями, как серо-голубые глаза вопросительно посмотрели на нее. Книга тут же закрылась и отправилась на соседний табурет. — Кто вы? Человек в однотонной красной рубашке улыбнулся. Часть его лица скрывали вьющиеся длинные волосы. — Просто художник. — Так вот, просто художник, ваша рубашка просто отвратительна, — сказала Эмми и резко села. На табуретке ее ждала порция остывшего супа, ломтик черного хлеба и стакан воды. Первым делом девушка взяла стакан и залпом осушила. — Тогда все мое искусство отвратительно, — заметил художник. На его лице появилась кислая улыбка. — У тебя красивая кожа. — Самая обычная. Хотя, если вы ценитель далматинов, то да… Красивая. С детства Эмми вбивали в голову, что подозрительных типов лучше не злить, мало ли что у них на уме. Но девушка любила играть с огнем. Да к тому же, как понять, кто подозрительный, а кто нет. — Можно ли назвать хозяина подвала, в котором ты сидишь прикованная к батарее, подозрительным типом? — Ну, это только тебе решать. Ешь. Эмми взяла тарелку супа, зачерпнула немного красной жижи с картошкой и осторожно попробовала. Раньше такого она не ела, но на вкус было неплохо. — Русская кухня, — сказал мужчина, будто бы умел читать мысли. Он снова открыл книжку, и серо-голубые глаза увлеченно забегали по странице. Девушка внимательно рассматривала человека. Вроде бы, она его уже где-то видела. Мужчина не двигался и не отрывал взгляда от книги, позволяя себя разглядывать. Он перевернул страницу и заправил мешающуюся светлую прядь за ухо. Эмми чуть не подавилась супом. — Где это вас так разукрасили? — Такое спрашивать неприлично, юная леди. Эмми тут же скорчилась. Мужчина разговаривал с ней, как с ребенком. — Сколько, по-вашему, мне лет? — Не больше двадцати, — не задумываясь, ответил мужчина и даже не посмотрел на нее. — Чушь. Седьмого июля мне будет двадцать пять. Он с интересом взглянул на Эмми и как-то странно улыбнулся. — Ну что ж, с днем рождения.