Волчья душа

На горы опускался вечер. Свет закатного солнца золотил верхушки припорошенных снегом скал. По тоненькой тропинке среди острых каменных волн брела понурая фигура. Брела по-волчьи: на четырёх лапах, с низко опущенным хвостом и повисшим носом. Можно было бы подумать, что волк таился от главного звериного врага, — человека — но всё было не так. Скрываться не было нужды, и брёл зверь так, потому что не мог иначе. Ум был полон тягостных мыслей, а душу травили едкие переживания. В пасти одинокий хищник нёс свежую еловую лапу. Резкий запах хвои бился в нос, оттесняя прочие — все, кроме одного, самого пакостного, пусть слабого, но не перестающего напоминать о пролитой крови. Рэт мечтал от него избавиться, чтобы не дать себе запомнить, как пахнет его мерзкий поступок. Как пахнет миг позорной слабости перед тьмой извне, столь просто завладевшей разумом и приказавшей растерзать дорогую девушку без пощады и жалости. Оттого зверь поднимался в скалы и брёл к единственному месту, которое бы могло помочь очиститься от запахов усталости, напряжения и проявленной жестокости. Издали Рэт уже видел прозрачные облачка пара, выходящие из заветной пещеры, и начинал улавливать сквозь хвою ароматы сырости, серы и известняка. Хищник пришёл к горячей воде, как приходил всегда после долгих встреч с Эми, чтобы лишить сородичей представлений о его увлечении. Но на сей раз скрыть было нужно не увлечение, а зверство. Никто не должен был о нём знать — Рэт хорошо это понимал, но в первую очередь больше думал о том, как бы скрыть запах не от носа, а от собственной памяти. Однако даже если опуститься в источник с головой, вынырнуть и нырнуть в него ещё десяток раз, помочь себе всеми известными травами — от воспоминаний никуда не деться. Память всё равно будет продолжать этим зверством смердеть. В просторную пещеру проникал ускользающий свет скатывающегося за горы солнца. Внутри было тихо, лишь эхо разносило над озерцом лёгкое шуршание ветра, плеск скатывающихся со сталактитов капель и шум встревоженной волком воды. Та колебалась у груди, в источник Рэт зашёл недалеко. Ласковая вода приняла гостя с радушием: одарила всем своим теплом, обволокла нежным паром, пожелала растворить в себе все насущные тревоги. От телесного напряжения и усталости она его со временем освободила, но желанного — духовного — облегчения дать так и не смогла. Рэт не нашёл его, хоть и пытался, погружаясь в воду до основания ушей и омывая шкуру лапами. Ненавистный запах в носу остался, во́ды источника оказались бессильны перед глубиной въевшихся воспоминаний. Рэт признал это смиренно, с горечью и унынием. Но потом пришла злоба: дикая и тёмная, вылившаяся в избиение водной глади, обещавшей утянуть печали, но не справившейся. Оставившей его с весом стыда на плечах. На те же плечи вновь пала усталость: яростные удары по воде зверя физически опустошили. Рэт вышел из воды — та вмиг полилась с него ручьями. Зверь встряхнулся от влаги всем телом и медленно, совсем угрюмо, побрёл к широким глыбам, где перед купанием оставил хвойную лапу и свои штаны. Еловые иголки с ароматных веток зверь, присев возле камней, принялся растирать в ладонях и превращать в не колящиеся комки. Усердие волка довело их до состояния трухи, запахом которой зверь впоследствии не менее усердно пропитал шкуру. За валунами в стороне, где темнилось укромное, скрытое от первого взгляда место, Рэт отыскал примятую подстилку из хвороста и высохшего лапника. Хищнику не было известно, чьи лапы натаскали сюда веток, и кто пользовался лежаком до него. Он чуял, что запахи были старыми и уже неразборчивыми: хозяин давно позабыл об удобной лежанке. Без зазрений совести Рэт присвоил это гнёздышко себе и сегодня занял его вновь, улёгшись обсыхать. Зверь выдохнул и закрыл глаза, но без доли удовольствия и расслабления. Спокойствия не было в его душе. Внутри скреблось и кололось раздражение. Оно накручивалось на мысли и чернило их злобой. Вес непривычной тревоги надавливал на голову, оживляя в ней гудящую боль. На закрытых веках тем временем волку виделось одно и то же: кровь и Эми, Эми и кровь. В ушах протяжно звучал её дикий крик. Голова полнилась тьмой, мыслям становилось в них тесно. Рэт не замечал, что хмурился. Не замечал и напряжения, разливающегося по телу. С волком происходило нечто неведомое прежде: неконтролируемое и тем всё сильнее раздражающее. Хищника ненадолго отвлёк голодный позыв желудка. Рэт ничего не ел уже сутки, забурчавший живот ему об этом напомнил. Зверь неохотно — лишь бы усмирить звонкий нервирующий голод — зажевал пару зелёных хвоинок, оставшихся от пышной еловой лапы. Волк распробовал их кислый вкус, но на смену тому вдруг быстро пришёл металлический, густой, горячий — кровавый. Пережёванные иголки хищником были тут же выплюнуты и догнаны плевком отвращения. Вкус призрачной крови слетел с языка вместе с кислинкой, зверь облизался и сглотнул. Живот отозвался разочарованным воем. Мнимая кровь раззадорила хищный голод, и зверю стало противней вдвойне. Лишённый всяческих сил Рэт положил голову на подстилку, выдохнул устало, с рыком, и вновь прикрыл глаза, затихнув. На удивление быстро, несмотря на тяжёлые гнетущие думы, волк отошёл в неспокойную, хмурую, но необходимую и ожидаемую дрёму, ведь помимо голода в волке опомнилась сонливость. Зверь прикорнул. Мысли сбились с оживлённого потока: какие-то померкли, какие-то раскрошились. Усталой голове в подошедшем беспамятстве стало легче, но дрёма неожиданно скоро прервалась. Рэт не смог понять, как долго в ней пробыл. Чуткий слух засёк шорохи шагов. Натренированный разум мигом оживился и определил, что звуки шли с подветренной стороны. Это значило, что новые гости источника уже должны были знать, что у горячих вод есть посетитель. Шаги доносились открытые и ровные. Что не менее важно — парные. В источник, как понял Рэт, направлялись двое. Чуть погодя появились запахи, и личности гостей для хищника перестали быть загадкой. Судьба вела к горячим водам Кейт и её друга-сопровождающего Тибера, заводилу из банды рыжего Брута. Прискорбная новость выбила из Рэта тихий злобный рык. Потревоженный хищник приподнялся. Вылёживаться больше не было смысла: в пещере отныне станет неспокойно, значит, и не до сна. Зверь сел, откинувшись на глыбу позади, уложил локоть на поднятое согнутое колено и в целях приличия укрыл хвостом бёдра на время неимения на себе штанов. Они, родимые, ровненько свисали с соседнего валуна, Рэт возвращаться в них пока не спешил. Шерсти была необходима сухость. На камнях замелькали тени. Вскоре новоиспечённая пара показалась на глаза. Тибер и Кейт пришли сюда развлечься. Источник с самых давних пор служил местом для свиданий, молодые волки часто проводили время у горячих вод в зимний сезон. В скалах севера было трудно сыскать место более укромное, безопасное и отдалённое от других волков, поэтому источник пользовался большой популярностью среди парочек. В пещере близ горной реки было тепло, просторно и тихо. Для уединений ничего более и не требовалось. Существовал в пределах источника только один редкий недостаток — посторонние, находящиеся здесь в иных целях, как сегодня находился здесь Рэт. Пара волков заметила его и притихла в своём ворковании. Не ясно, что испортилось в миг встречи сильнее: свидание пришедших или настроение хищника, и без того дрянное, хоть в землю, хороня, закапывай. Первую горсть в могильную ямку подкинула Кейт, вперив в обсыхающего волка надменный взгляд и бросив вместо приветствия: — Смотрю, ты зачастил захаживать в источник. Рэт поднял на пришедших ледяной взгляд. В тёплой пещере зрительный холод ощутимо кольнул обоих. В ответ чёрный зверь напоролся на яд, коим был пропитан взор Тибера. Верный товарищ Брута смотрел настороженно, хищно, исподлобья. То был знакомый взгляд: так на Рэта при любой встрече глядели все из брутовской шайки. Кейт ощутила настроение спутника не глядя, со спины: трудно было не уловить напряжение, которое впитал в себя воздух. Она обернулась и заговорила с ним ласково, воркуя, как голубка. В одной единственной просьбе волчица попросила Тибера пройти вглубь пещеры до заветной воды и дать ей время на короткую вежливую беседу, какую требовала традиция. Сегодня в источнике они были вторыми гостями: обычай обязывал их проявить уважение и поприветствовать первого. Тибер согласно ушёл, признав, что конфликт никому из присутствующих здесь не нужен. — Хвои ты, чую, не пожалел. — Кейт нагло присела на валун, возвышающийся над обсыхающим, когда осталась с Рэтом наедине, — Натёрся так, что и не узнать. Неужто так скверно пах? — Скверно. — последовал сухой ответ, продолженный вопросом: — Должен ли я волноваться, откуда тебе известно, как часто я хожу на источники? Кейт стушевалась: она и не подумала, как явно выдала себя и свои знания, полученные хитрыми путями. Волчица сохранила гордый вид, парировав: — С тобой следует быть осторожным. Никогда не знаешь, чего от тебя ожидать. — Неужели я настолько пал в твоих глазах, что даже в похвальной любви к чистоте тебе теперь видится обман? — спросил он с притворной обидой. — Не только мои глаза теперь смотрят на тебя иначе. — фыркнула она на его ответ и собственное чувство, внезапно поднявшееся вопреки желанию и участившее сердечный стук. Оно противоречило её речам и возбуждало те прошлые, насильно забытые ощущения, что вспыхивали при близости чёрного хищника, — Ты скопил слишком много тайн, Рэт, и тем заслужил косые взгляды. Подумать только! Недоверие к тебе: к гордости волчьего рода, к неоспоримому авторитету, к заветной мечте… — тут она осеклась, — …всех моих подруг. А что же теперь? Что с тобой стало? К речи волчицы зверь остался равнодушен. — А ведь всё могло быть иначе. Всё могло бы быть правильно, по традициям. Всё могло бы быть… с достойной волчицей, которая сызмала грезила о волке, вроде тебя. Тренированный слух хищника уловил, как дрогнул её голос. — И всё из-за людской девчонки… — почти прошипела Кейт, выдержала паузу и заговорила злорадно, так, как не заговаривала при Рэте никогда, — Ну, ничего… Ничего, настала пора кусать локти! Ехидству волчицы чёрный не удивился: мало что могло зацепить его этим вечером. Голос Кейт с виду надменный, а в глубине до боли обиженный, в иной день до этого бы вызвал у Рэта жалость. Но сегодня он ничего не чувствовал, разве что странную, не родимую тьму, так рьяно чернящую мысли. Рэт ответил Кейт с неожиданной мелкой улыбкой и песчинкой жестокого удовольствия: — Я-то искусаюсь, живого места не оставлю. А тебе искренне желаю счастья с Тибером. — своими словами зверь волчицу скривил, — Он хоть и горластый хвастун, какого больше нигде не сыщешь, но преданный товарищ и умелый воин. Кейт уставилась на волка круглым взглядом, никак не ожидав от него похвал в сторону недруга. — Не глазей так, говорю правду. — ответил он, — Какой бы ни была моя неприязнь, признавать таланты я умею. Рэт не врал и не придуривался, однако утаивал о Тибере полную правду. Никому из стаи Рэт бы не советовал этому волку доверять. Тибер бывал честным лишь перед Брутом и дружками. Верностью он служил только им и волчьему долгу, всё остальное зверя не волновало: он был горазд на лесть, ложь и грубость. Тибер носил славу искусного болтуна, умел вести правильные речи ради получения желаемого. Именно речами он и приманил к себе Кейт. Та и сама была не прочь к кому-нибудь приманиться ради сокрытия жгучей обиды на Рэта и создания видимости равнодушия к полученному однажды отказу. Рэта в злобном смысле потешила её мордашка. Никогда раньше зверь не получал удовольствия от насмешек. Если бы не тьма, он бы осудил себя за ухмылку, а вместо пожеланий счастливой любви волчицу бы предостерёг: весьма сомнительного она выбрала себе кавалера. Вместо здравых мыслей Рэт слушал язвительный огонёк, незаметно отравляющий душу. Кейт, в свою очередь, слушала голос обиды — до того звонкий и отчаянный, что волчица сорвалась: — Если бы ты не проявил слабость однажды, повстречавшись с девушкой, а совершил один единственный выпад, то… — То что? — оборвал её грубый тон. Сталь в голосе хищника Кейт на миг припугнула, продолжения от неё не послышалось. — Что тогда? — разъярился зверь, недовольный её молчанием, — Говори! — Она человек и наш враг. — осмелилась серая, — Если бы ты сделал всего один рывок и убил её, то сегодня всё было бы правильно. Тёмный след вновь дал о себе знать, приподняв гнев, что с таким трудом был упрятан Рэтом в глубины. Зверь скривился душой при упоминании укуса и вернулся в состояние яростного возбуждения, нехотя вспомнив, какова кровь на вкус. — Я всю свою жизнь защищал волчью честь и грыз глотки людям с оружием. — голос хищника сделался рычащим, — Попробуй назвать любого волка моего возраста, у которого больше шрамов от их клинков!.. Но с каких пор убийство безоружной женщины стало правильным? Какая такая традиция оправдывает это?! Кейт возмутилась его грубостью, пусть и негромкой, недоступной слуху ушедшего Тибера. Волчица хотела было ответить, но вовремя уловила связь его восклицаний с далёким прошлым: беззащитная мать Рэта погибла от вооружённой человеческой руки. Кейт поняла, что пора было предать своей речи ясности. — Сделай ты выпад тогда, сегодня с тобой была бы не девчонка, а я! — выпалила хищница, переняв его злобный тон. — Так вот, что для тебя правильно… Впрочем, должен сказать тебе спасибо. Если раньше я имел хотя бы крупицу сомнения, то теперь безгранично счастлив, что не связал свою жизнь с такой, как ты. Зато в обществе двуличного Тибера и его подлых дружков тебе наверняка рады. Кейт задохнулась от негодования: подобного ей в лоб ещё никто не говорил. Рэт мог бы продолжить, но не стал — из тьмы источника вернулся спутник волчицы: мокрый, с потемневшей серой шерстью и короткой повязкой на бёрдах, обёрнутой на манер юбки и, видно, раздобытой среди глыб. В источнике было возможно обнаружить много вещиц, некогда забытых или нарочно оставленных прошлыми гостями вод. Тибер подошёл к подруге сердца и узрел не только её встревоженный вид, но и вид её разгневанного собеседника. — Тибер, прошу, уведи меня отсюда. — прильнула к нему волчица. — Он тебя обидел? — напрягшийся зверь сжал кулаки: решил, что скоро настанет хороший момент для драки, которую он давно ждал, — Докучал тебе? Рэт тихо хмыкнул: позабавил и страх в синих глазках Кейт, принявшейся эти догадки отрицать, и настрой Тибера: враждебный, готовый к бою. Уж чем-чем, а силой Тибер любил поблистать, особенно перед волчицами. Правда Рэт никогда не замечал за Тибером желания помериться силой с ним, даже в пустяковых игровых схватках, какими любили развлекаться волки, и какие не запрещал закон. Рэт имел превосходство в опыте и массе, серый это всегда понимал. Но сегодня преимущество по рангу помогло осмелеть. Чёрный зверь потасовок и проблем не искал, а в более важном для себя состязании уже победил, оттого улыбнулся: — Я всего лишь восхищался, как здорово вы смотритесь вместе. В том истина, брат, Кейт не даст соврать. Тибер поверил только при взгляде на спутницу: молчанием она всё подтвердила. Серая не проронила против Рэта ни слова, а кислой мордой доставила тому ещё больше удовольствия. Ещё ни разу прежде вид проигравшего так сильно чёрного не тешил. Рэт с наслаждением поднялся с места и совершенно не почтительно развернулся к старшему по чину и его спутнице задом, коротко сказав, что уйдёт, раз дама более не желает терпеть его рядом. — Приятного вам вечера. — пожелал он напоследок. Рэт сдёрнул с валуна штаны, ступил от парочки прочь и на этом был таков.

***

Беспокойная дрёма породила сон, в котором Эми испытала ужас пережитого дня ещё раз. Ей приснился снег, запятнанный кровью, и зверь, идущий по алым сугробам. Он надвигался из туманного мрака, скалил зубы и люто рычал. Его чёрный облик был размыт, как и бо́льшая часть дремучей округи. Эми видела чётко только зубы зверя и язык, облизывающий красные дёсны в предвкушении крови. Кошмарный хищник подступал неспешно, запугивая, но с ожидаемым рывком не медлил: вскоре прыгнул и с бешеным рёвом сомкнул челюсти. Подскочивший страх спровоцировал пробуждение. Эми распахнула глаза и пустила взволнованный взгляд метаться по ночному мраку спальни. Сердце её взбушевалось в тревоге, тело поначалу напряглось. Комнату окутывала тьма глубокой ночи, очень похожая на чёрную мглу из сна. Вскоре Эми приподнялась, дрожа, и всмотрелась в её тени. Как только в них узнались очертания родной спальни, сознание девушки прояснилось, и Эми поняла, что укус ей всего лишь приснился. Было это не совсем так — девушка осознала это чуть позже. Поднявшись, Эми обнаружила себя одетой не по-домашнему: в грязное рваньё, недавно бывшее приличной одеждой. Подъём осложнила боль в плече, пульс застучал в нём неистово. Девушка растревожила утихшую за время дрёмы боль. Та не просто оживилась — взбунтовалась из-за неаккуратности хозяйки, решившей вдруг спросонья, что мышцам раненой руки нисколько не помешает напряжение. Эми пришлось сесть и переждать минуты буйства крови под кожей, зажмурившись и прикусив нижнюю губу, дабы не разорвать домашнюю тишину неожиданным стоном. Время прошло, но легче плечу не стало. Девушка позволила себе ради облегчения выдохнуть, несколько раз быстро и с шумом пропустить воздух через рот, чтобы набраться сил, закусить губу и продолжить сдерживать стенания. В доме было слишком тихо, Эми боялась привлечь слух отдыхающих домочадцев. Ей не было известно, кто пребывал в хижине на этот час, кто спал или только собирался лечь в постель, и оттого становилось боязно вдвойне. Но ровная тишина позднее убедила — либо родня уже давным-давно спала, либо ещё не настал тот час, когда мужчинам положено возвращаться со службы. Третьего случая Эми не допустила, хотя стоило бы. Час возвращения мог быть близок, но о том перегруженный тяжестями ум не помыслил. Эми решила встать и выйти за дверь. Её повела нужда: было необходимо позаботиться о руке и общем состоянии. Эми вышла из своих покоев, перед этим подхватив с сундука любимый платок и преобразовав его в поддерживающую косынку для руки. Девушка прошла в просторную, самую широкую комнату хижины, где совмещались кухня и гостиная. Там в ней пробудилась и другая нужда — в еде. Уж больно заманчивым оказался аромат свежего горячего супа из котелка, ждущего мужчин на ужин. Берта никогда не встречала тех остывшей похлёбкой, изо дня в день суетясь на ночь глядя. Лично женщина мужчин вечерами не встречала, за неё это всегда делал сытный ужин, оставленный в печи или же на столе, в полотенце. Запах стряпни пробудил в Эми свирепый голод. Живот свело болезненными позывами, но те были ничем в сравнении с буйным жаром ран. Девушка хоть и задумалась о еде, соблазнившись аппетитным запахом, но в первую очередь прошлась до особой кухонной полочки, хранящей множество склянок, настоев, отваров и чистых, заранее заготовленных и прокипячённых льняных повязок — таков уж быт в доме воителей. Эми отыскала нужный отвар и залила его в горло, поморщившись от горечи. Поглощённое питьё едва не вернулось обратно в чашу. Девушка вовремя подхватила кувшин с водой и запила гадкий отвар, опустошив сосуд наполовину. Стало легче. Кувшин Эми отставила и, опёршись рукой на полочку, задышала глубоко через рот, пережидая, когда пройдёт муть. В этом состоянии — сгорбленной, бессильной, ни живой ни мёртвой — её увидал мужчина, неожиданно скрипнувший входной дверью и вошедший с морозной ночи в родной дом тяжёлым шагом. Он был уставшим, отрешённым и понурым от тяжести своих лат. Войдя, он остановился: не сам, по воле изумления. В девушке на кухне молодой мужчина с трудом узнал свою сестру. Её видом охотник ужаснулся: на ней висела безобразно порванная и устрашающе окровавленная рубаха; грязные волосы — в иные дни золотистые и прилично уложенные — свисали неопрятными спутанными лохмами; лицо доныне нежное и милое, было изнеможденным и помятым, а глаза, всегда лучащиеся радостью, смотрели с испугом и настороженностью. Похожим сделался и взгляд вошедшего. Второпях мужчина бросил куртку на пол у двери и поспешил к сестре, взволнованный. — Что случилось, Эми? Отчего одежда в крови и клочьях? Ты ранена? Девушка диковато отступила, стоило Конраду подойти. От него повеяло жутким холодом улицы, но не то отпугнуло Эми — ей стало страшно из-за близости. — Нет… — непонятно отозвалась она, всем телом сжавшись: нужно было защитить плечо, — Всё не столь серьёзно. — Ты нездорова. — сказал он очевидное, осмотрев руку в косынке. Охотник заинтересовался плечом, заметив, что оно перевязано. — Конрад, прошу, не трогай. — Эми увернулась от протянутой руки и отошла ещё на шаг, — Нет там ничего страшного. — Да уж, я вижу. Подойди-ка сюда. Девушка заметалась в испуганных, судорожных и спонтанных мыслях, но ни одна толковой ей не показалась. Пришлось исполнить его волю. Эми приблизилась с сокрушённым видом и позволила брату коснуться перевязки. Конрад заметил, что слои повязки несколько ослабли — их следовало поправить. Но перед этим охотник аккуратно отодвинул края и ужаснулся, узрев неровные раны, покрытые коркой. Охотнику хватило малой части увиденного, чтобы понять характер ранения. Рваный «рисунок» говорил о волчьем укусе, да не простом: сперва зверь укусил, а затем протащил зубы по коже в рывке или трёпке. В отношении сестры Конрад решил уже ничему не удивляться, но это… Это его шокировало. Тем не менее восклицаний девушка не услышала. Конрад ничего не сказал — только плотно сжал губы, нахмурился и помрачнел. Охотник подтянул повязку и затянул её покрепче. Предупреждать о хрупкости плеча Конрада не потребовалось. Охотничьи руки, грубые и жёсткие, с сестрой обошлись удивительно нежно. Эми это заметила, но, подобно брату, не проронила ни слова после того, как он закончил. Конраду это не понравилось. — Объясняйся. — потребовал он. Прозвучало в его голосе нечто такое, что напомнило Эми раскат грома, лязг металла или даже волчий рык. Но ничто из услышанного не сподвигло её заговорить. С опущенным взглядом она промолчала, чем усилила недовольства брата. — Объясняйся, Эми. — он стал настойчивей и строже, однако волнение в голосе никуда не исчезло, — Ты вся в крови и рванье, твоя рана серьёзна, и с виду ей больше двух недель. Я ничего не понимаю, а очень хочу обратного. Поколебавшись, Эми ответила, не поднимая глаз: — На меня напал дух. Возмущение Конрада потеснилось со страхом. Он напрягся, раздражённый нехваткой подробностей. — Как тот, что мы уже встречали? — вслух подумал он, — Он что, перенёс тебя в лес прямо отсюда, из хижины? — В лес я попала сама. — вяло качнула головой Эми, — Хотела навестить колдунью. У меня хранился её дар — зачарованный кристалл. Он мог переместить меня куда угодно, совсем без риска и утомительной дороги. Надо было только представить, куда лежит мой путь. — И что же ты, плохо представила? Эми молча пожевала губу и чуть погодя опрометчиво признала: — Я отвлеклась. — На что? — не понял охотник и без задней мысли озвучил первую возникшую догадку, — На своего волка? Конрад бы ни за что не подумал, что отметина на плече сестры могла быть делом клыков Рэта, если бы не личико Эми, изменившееся при упоминании зверя. Смотря на брата, девушка пришла в ужас, будто разглядела в зелени его глаз блеск опасного волчьего янтаря. Охотник не мог почувствовать, как похолодела её кожа, но смог заметить сузившиеся зрачки и приоткрывшийся рот. Конрад тотчас и сам поменялся в лице: нахмурился, насторожился, пришёл в злобное возбуждение лишь от одной кошмарной мысли. — Это он с тобой сделал? Растерянная Эми безмолвно зашевелила губами. Взгляд брата напугал её сильнее, чем вопрос. Конрад напрягся так, словно почувствовал присутствие обидчика сестры в комнате: правая рука охотника даже, казалось, сместилась ближе к ножнам в желании немедленно поквитаться с хищником. — Это сделал твой зверь, так? — строгий вопрос охотника почти что превратился в утверждение. Девушка не нашла слов и отвернулась. Свет перестал освещать её глаза. — Ты наврала мне про духа? — решил Конрад, — Хотела выгородить волка, так?! — Нет! — выпалила она, повернувшись обратно к свету, отчего вырвавшиеся слёзы засверкали в её глазах, — Совсем не так! Рэт бы этого не сделал! — Он зверь, Эми! А зверь всякое дело решает клыками! — Это не так! Ты ведь сам убедился, что для меня Рэт не угроза! — Одна ночь бок-о-бок не лишила меня опасений! — Не наврала я тебе, Конрад! — перекрикнула его девушка, — Это правда был дух! Он помутнил разум Рэта: сделал его диким, совсем обезумевшим, лишённым памяти! А всё для того, чтобы жажду свою утолить: пролить кровь, посеять страх да сил себе этим прибавить! Я не вру, Конрад, честно, не вру!.. Горло девушки стиснул ком — стало тяжелее дышать. Эми прекратила восклицать из-за нехватки воздуха, задышав через рот шумно, едва ли не истерически. Плач её усилился. Конрад счёл это своей виной: не стоило быть столь настойчивым, видя, в каком сестра была состоянии. Он поспешил исправиться, взяв Эми под здоровую руку и мягко притянув к себе. Сопротивления охотник не встретил: девушка легло далась ему в руки и ответила на объятия, в которые он её заключил. — Ладно тебе, не плачь. — сказал он тише, — Теперь вижу, что не врёшь. Успокойся. На это Эми потребовалось время. Конрад усадил её вместе с собой на лавку, что тянулась вдоль кухонного стола. Охотник приобнял её за плечи и прижал к своему боку. Под тёплым братским крылом Эми вскоре притихла, проглотила слёзы и продолжила свой рассказ. В спокойствии она поведала Конраду гораздо больше. Охотник узнал, что́ случилось после укуса, отчего рана выглядит давнишней и почему, спасаясь, Эми пренебрегла клинком. Понял, почему за годы ненависти при всех стараниях враждующих сторон прийти к перемирию было невозможно. Выяснил, чего в лесу теперь стоит остерегаться, и на что тёмные духи способны. Эми рассказала брату о великом зле, что скрывается там, далеко в лесу, и как с этим великим злом отважно борется добрая Арса. Конрад слушал, не перебивая, поглаживая плечо здоровой руки Эми. Когда же рассказ стих, охотничья ладонь замерла. Конрад глубоко задумался: одна новость была краше другой. Эми же смотрела в пол да шмыгала носом. Более в тишине между ними ничего не слышалось. Охотник оживился, когда всё обдумал. Конрад обхватил сестру теснее, и та удивилась его нежности: Эми не ждала, что после узнанного брат останется мягок. — Мы вот как поступим… — негромко начал он, — Я передам все вести в охотничьи круги так, как следует передать: без красок и имён. То, что ты узнала, очень для нас важно. И я рад, что ты была со мной честна. Эми промолчала. Охотник услышал только сопение её заложенного носа. — Я хочу попросить тебя быть честной со мной и впредь. Не бойся говорить мне обо всём, что с тобой случается. Я всегда буду с тобой и за тебя, что бы ни случилось. Эми посмотрела на брата: взгляд её всё ещё был влажным, нос розовым, лик помятым. И он на неё взглянул: с такой любовью и нежностью, что девушка даже улыбнулась, напомнив брату прежнюю себя. Улыбка от этого промелькнула и на охотничьих губах. — Так гораздо лучше. Конрад поправил ей волосы, открыв повеселевшее лицо. Заодно прошёлся большим пальцем поперёк слёзных дорожек, утирая их. Жест вернул девушку во времена детства: брат часто делал так, когда она плакала. После этого Эми на удивление быстро успокаивалась, какой бы сильной ни была печаль. Трюк сработал и теперь. Девушке стало значительно легче. Не пожелав терять родное тепло, Эми прильнула к плечу охотника и расслабилась. Конрад не был против. И он перенёсся лет на десять в прошлое, заметив, как похожи были их посиделки на далёкие, безвозвратно ушедшие и счастливые дни. Он остался с сестрой на лавке до глубины ночи, выслушал ещё не одну её горесть и поддержал, как смог. Но когда слова девушки стали путаться, когда она стала чаще заваливаться на бок и клевать носом, охотник увёл её из кухни, а прямо у дверей её комнаты услышал: — Спасибо, Конрад. С этого дня больше никаких утаек. Только правда. Честное слово. Охотник улыбнулся, но не столько словам благодарности и обещанию, сколько её сонному лицу и затуманенному, чуть скошенному взгляду. — Добрых тебе снов, Эми. — дал он простой ответ, ибо никакой другой девушка бы сейчас не осмыслила. Даже пожелание долетело до уставшего ума с запозданием: уже после того, как дверь закрылась. Только со второй минуты одиночества Эми осознала, что брат ушёл, и что ей было пора в постель. Девушка из последних сил заменила грязные клочья рубахи на ночную сорочку, подошла к кровати, села на неё и провалилась в тёмный мир забвения.

***

Скачки через пространство колдунью подкосили. Воротившись в дом, Арса не сказала ничего внятного, только и смогла доковылять до койки и рухнуть в омут сна ничком. Винс о хозяйке позаботился: снял верхние одежды и обувь, перевернул с живота на бок, взбил подушку и накрыл чародейку тёплым пледом. От безделья бурый уселся рядом, ибо прочую работу по хозяйству он уже переделал: и пол от грязи с лап подмёл, и тепло поленьями поддержал, и даже птицу на поздний ужин приготовил, да так и не отведал без Арсы. На страже отдыха колдуньи Винс просидел добрый получас и совсем не устал, только заскучал немного. Наслушавшись мирного сопения, бурый встал на все четыре, потянулся, широко зевнул и встряхнул гриву. Тоску оттеснила пришедшая мысль — пора было вновь себя чем-нибудь занять. Не гоже сидеть у койки без толку, когда в глазах нет сна. Винс вышел в соседнюю комнату и неторопливо обошёл все углы, принюхиваясь по привычке. Наведённый им порядок правок не требовал. Всё пребывало на своих местах в чистоте и гармонии. Арса о последних редко пеклась, прекрасно ориентируясь в хаосе. Чистоту её дом познал с появлением Винса. Порой бурый ходил за колдуньей по пятам, как тень, и сразу поправлял то, что она трогала: поднимал упавшее, выпрямлял покривлённое, возвращал на места переставленное. Колдунья того могла даже не видеть. Во время работы она вся находилась в мыслях. Непрошенная помощь Винса оставалась вне её внимания и похвал, но за одобрением бурый не рвался. Он помогал, потому что не мог иначе. Помогал, потому что обитель Арсы была и его обителью тоже. По комнате бурый сделал два круга. На третьем он приостановился у двери и прислушался к загадочным звукам ночи. По Дальнему лесу разгуливал воющий ветер. Представив, как наравне с ветром во тьме и мраке рыскают голодные до крови духи, зверь от порога отошёл — под шерстью разошёлся тревожный холодок. Винс поёжился. Волк невольно приблизился к чародейскому столу — месту сотворения чудес, а также единственному участку комнаты, к которому он не приложил свою порядочную лапу. Вся поверхность стола утопала в творческом бардаке. Он никогда не менялся, мог становиться с каждым днём только запущенней. Обилие исписанных свитков, закрытая чернильница, стопки потрёпанных книг, разбросанные камни, сухие веточки, свечи — всё терялось и путалось в водовороте неразберихи. Винс не заметил, как подошёл к столу вплотную и поднялся с четырёх лап на две. Он заметил только книги — удивительные хранилища информации, будоражащие его интерес с тех самых пор, как Арса объяснила суть письменности и начала учить его чтению. Бурый предался невероятному диву, когда узнал, что всевозможные знания о мире можно фиксировать и передавать при помощи причудливых повторяющихся закорючек, каждая из которых имеет своё собственное прочтение. Колдунья дала волку несколько уроков, в которых Винс проявил себя способным малым. Он научился читать, правда пока лишь медленно и с ошибками, подчёркивая каждое слово тупым когтём. Винс подхватил верхнюю книгу из стопки и раскрыл на страницах с заложенным меж ними шнурком. Взгляд волка пал на сплошной текст и чернильные рисунки. Некоторые из последних изображали кристаллы подобные Переносчикам, с помощью которых было возможно совершать огромные прыжки в пространстве. Иллюстрации подсказали тему параграфа: он был посвящён тонкому искусству телепортации. Винс перенёс взгляд к началу страницы и принялся читать, озвучивая слова шёпотом. Пару раз бурый ошибся, но заметил это и поправился. Бурый изучал страницы и пролистывал их, погружаясь в смысл рукописи. Винс часто спотыкался на сложных сочетаниях, порой пропускал длинные слова, путал произношения, но чтение не прекращал. Волк нашёл информацию не только о магических кристаллах, нужных в разовых прыжках, но и о заклинаниях разной сложности в зависимости от протяжённости и частоты скачков. На одной из страниц Винс увидел несложную связку магических слов. Это была крупная строка, выделенная жирным письмом и особой каллиграфией. Выразительность строки намекала на важность точного прочтения: в произношении не должно было быть ошибок. Заклинание Винса заинтересовало. Внимательно рассмотрев строку, он понял, что точно знает, как прочесть её правильно. Во время одного из первых уроков Арса произнесла эту связку. Она показалась несложной, заклинания бывали и позаковыристей. В тот миг чародейка держала в руке какой-то невзрачный флакон. После прочитанного текста склянка из руки тотчас пропала, а возникла уже на полке. Арса тогда не акцентировала внимание на чарах, ей было важно объяснить сам процесс считки текста с книги. Винс впечатлился и запомнил. Мысленный голос вдруг так хорошо воспроизвёл произношение колдуньи, что бурый задумался, сумеет ли так же хорошо повторить цепочку слов вслух. Винс отшагнул от стола, отрезвив себя мыслью: он слишком увлёкся. Магия — дело не его ума. Это сложнейшее искусство, где нет места страху и нерешительности. Бурый опустился на четвереньки и побрёл прочь, убедив себя не возвращаться. Прошла секунда, две, и он вернулся. Пришла к нему мысль, что колдовать он на самом-то деле не намерен: ему всего лишь интересно заклинание прочесть, ведь что есть слово без чародейской силы? Ничего, как он решил. Винс подошёл и раскрыл книгу вновь. Он поглядел на строку с заклинанием, смутился и почти было снова рукопись закрыл. Борьба любопытства с опасением проявилась у волка на загривке: шерсть на нём приподнялась. Бурый воровато обернулся к проходу во вторую комнату и развернул уши, чтобы уловить неизменное сопение Арсы. Она спала крепчайшим сном. Со своим интересом волк был наедине. Зверь повернулся обратно к столу и призадумался, зыркнув на случайный предмет в беспорядке. Винса посетила новая мысль: что, если решиться не только на прочтение? Бурого вновь испугал собственный помысел. Он занервничал, прибив взволнованный хвост к ногам. Пальцы лежащей на столе лапы пришли в движение, когти поочерёдно застучали по дереву в беспокойном ритме. Пока он думал, лапа сама собой уволокла со стола первый попавшийся предмет. Им оказался свиток, перевязанный бечёвкой. Ему было место на полке в пустой ячейке средь десятков занятых — Винс это знал, его глаз сразу отыскал некрасивый пробел в рядах тесно уложенных рукописей, в то время как чаши мысленных весов противоречиво склонились в сторону согласия на первую чародейскую практику. Опасения сразу же перевесили, и от согласия Винс отдалился. Кончик его хвоста нервно дёрнулся. Уши притянуло к затылку. По прошествии времени силу вновь набрал интерес, и отдалился волк уже от отказа. Так он и бился между решениями, пока всецело не положился на чутьё, и пока оно не подсказало действовать. Винс развернулся к настенным полкам, поднял лапу со свёртком, в последний раз сверился с книгой и выпалил заклинание на одном дыхании. Связки скачущих гласных и согласных звуков сплелись в подвижную скороговорку, и в ней Винс, волнуясь, напортачил. В двух местах бурый перепутал слоги и решил, что на этом всё кончено, ан нет: свиток ему на удивление исчез. Появился же он в сопровождении оглушительного хлопка и стремительной воздушной волны, от удара которой полка со свёрнутыми рукописями яростно вздрогнула и выбросила всё содержимое. Свитки, некогда разложенные в чёткой последовательности, повываливались из своих ячеек и безнадёжно перепутались. Некоторые раскрылись и протянулись по полу: не выдержали подвязки. В образовавшейся куче одинаковых рулонов перенесённый свиток затерялся — всё смешалось в очередную неразбериху, перед которой Винс ошалело застыл. Он отмер, когда в ушах зазвенела тишина. Потрясённый Винс заторможено приблизился к груде бумаг и присел возле неё. Зверь потерянно разворошил кучу свитков лапой. Его бы взволновала мысль о страшной путанице, которую Арса меньше всего пожелает видеть по пробуждению, если бы не странное, неприживающееся, вытесняющее всё и вся понимание — он колдовал, и магия далась ему, даже несмотря на грубую ошибку. А ведь это было не так уж и сложно. Ранее Винс полагал, что даже для сотворения пустяка колдуну необходимы глубокие знания и годы тренировок, ибо магия в его глазах была чем-то невообразимым и невероятно сложным, отчего на Арсу зверь глядел порой как на чудо во плоти. А оказалось, магия — это дело, которое возможно понять, если знать, каким законам оно подчиняется. Винс растянул пасть в нервном смешке неверья. Его пронзила радость, от которой шерсть вздыбилась по всей линии позвоночника аж до кончика подрагивающего хвоста. Счастливый волк приложил лапу к голове и примял поднявшийся мех вместе с ушами: действия его были всё такими же потерянными и малоосмысленными. Он колдовал — этот факт не укладывался в уме. Винса объяла приятная дрожь. Он представил, как поделится своим невероятным успехом с Арсой, и весь просиял. Даже хвост пустил метаться по полу веником на радостях. Кучу разбросанных свитков зверь разбирать не стал, разве что вернул их на полку и неаккуратно сложил, не заботясь о последовательности. Он не знал, по какому принципу они были разложены до этого. Винс вернул в свои лапы книгу и пролистал несколько страниц вперёд, увлёкшись поиском новых несложных заклинаний. Он нашёл ещё одно — покороче и, в теории, даже полегче первого. Бурый прочёл описание и понял, для чего оно служило. Уже без прежних опасений Винс его проговорил и почувствовал, как оно сработало: ночные звуки начали стихать, а подрагивающие огоньки свеч — замедляться. Бурый же мог двигаться с прежней скоростью, правда шевелиться он не стал. Он вновь замер, созерцая творимое им чудо. Через мгновения всё вернулось на круги своя, и Винса охватил азарт. Зверь опустил взгляд в книгу и пролистал ещё несколько страниц. Он встретил немало заклинаний, но, несмотря на интерес, к практике больше не прибегнул — не рискнул. Винс принялся читать. Читал зверь долго, почти без передышек. К утру он одолел больше половины рукописи: чтение так его увлекло, что о приходе нового дня зверь узнал только благодаря зевающей Арсе, вошедшей к нему в комнату с первой зарёй. И то в проёме меж комнат заметил он её не сразу, в чём Арса отчасти была виновата сама: вошла слишком тихо. Винс вынырнул из моря информации, — недопонятой, сложной, но просмотренной и усердно прочитанной — только когда колдунья спросонья овладела даром речи. — Никак чтением увлёкся? — спросила она, после сразу же заметив, до чего безобразным способом на полке были нагромождены её дорогие свитки, — Даже до древних знаний добрался? Какой молодец… Искренне надеюсь, ты брал их ради важного дела. Бурый поднял голову, увидел чародейку, оживился и вскочил. Был он таким бодрым, что колдунья даже не помыслила, что ночь могла пройти для него без сна. — Арса! — воскликнул он, озарённый счастьем, — Ты не поверишь! Я колдовал! — Колдовал? — Да! Я сотворил перенос! И… и потоки воздуха вокруг остановил! Ты веришь мне? Веришь? — Верю, Винси, верю, как же иначе? — А с виду совсем не удивлена. — он поутих, не встретив ожидаемой реакции. — Вид почти всегда обманчив. — был дан ответ, — Это в книге, что у твоих лап, всё наглядно и ясно, а с людьми не так… Я удивлена и даже очень рада, но сейчас слишком вяла, чтобы быть похожей на книгу. Быть ясной и наглядной, то есть… — Так тебе всё ещё нездоровится? — решил Винс по её речи: весьма странной, как будто бы малость хмельной. — Не могу это отрицать. Кажется, будто спала я днями напролёт. Когда я уснула? — Вчера вечером. Ты возвратилась, как только вернула Эми домой. — Не помню. — Арса престранно нахмурилась, точно и впрямь чем-то одурманенная, — Зачем мне понадобилось её возвращать? Она разве здесь была? — Так ведь вчера на неё напал дух. — напомнил Винс, — Ты латала ей руку. — А ведь точно! — прозрела колдунья, — Надо же, до чего утомилась. Подчистую память стёрло! А что было бы, проспи я чуть дольше? Винс добрался до чародейки и усадил её — покачнувшуюся — на ближайший табурет. Колдунья того и не осознала: села. Комната в её глазах закружилась, стены накренились, предметы расплылись. Арса молчала с минуту, наблюдая интересное движение, но стоило тому замереть, как взгляд её — предельно серьёзный — пал на Винса. — Колдовал, говоришь? — Да. — он кивнул, — Только с ошибками. — Всему, что случается впервые, сопутствуют промахи, Винси. Главное не проглядеть за ними удивительные задатки! Почему ты молчал о своих способностях? — Так я… — потерялся зверь, но списал странность вопроса на её куда более странную хворь, — Так откуда мне о них было знать? Я ни о чём таком не думал, читая заклинания. Мне просто было любопытно. — А мне теперь ещё любопытней! Покажешь, чему научился? Бурый обрадовался возможности: наконец-то Арса проявила тот интерес, который он ждал. Винс с удовольствием всё ей показал, на сей раз проявив бо́льшую концентрацию и внимание к произношению. Заклинания в его исполнении сработали не идеально, но в значительной мере недурно. Арсе хватило, чтобы впечатлиться. Она похвалила волка и удивила его предложением: — Не хочешь начать у меня учиться? — Мне? — опешил зверь, — Учиться магии? — А что? Каждому дана магия, но кому-то больше, кому-то меньше. Признаться, своё первое заклинание я сотворила с меньшей лёгкостью, чем ты. В усердии к учёбе тебе не отнимать, и я уверена, ты станешь отличным чародеем! — Как-то не верится. — Что тебя вдруг смутило? Мне казалось, ты будешь рад. Тебе ведь понравилось колдовать. — Да, но обучение?.. Чародей?.. — в его устах эти слова прозвучали нескладно, — Я же ничего в это не понимаю. То, что я сделал, это же скорее… Это скорее случайность. — Случайность? — колдунья подняла брови, — Ничего не произошло случайно: ты решил попробовать, ты произнёс заклинание, и ты получил результат. Несколько раз! Не вижу здесь никакой случайности, а вот твоя неуверенность очевидна. Что тебя тревожит? — Боюсь, я не смогу уяснить все твои уроки. — Винси… — улыбнулась та, — Сперва я не буду взваливать на тебя непосильное. Я начну с основ. Начну с механики и законов и, будь уверен, после ты начнёшь во всём бегло разбираться сам, без моей помощи. Ты считаешь магию чудом, а она, поверь мне, чудом не является. Это такая же наука, как и любая другая, просто несколько сложнее. Чтобы в ней разобраться, тебе придётся понять многое из других учений, но ты справишься. — Думаешь? — Не важно, что думаю я. Важно, готов ли ты стараться. Важно, хочешь ли ты быть магом: истинное желание порождает сотню… тысячу возможностей! А у нежелания есть одни лишь причины да сомнения. Бурый задумался. Сомневаться он привык во всём, даже в собственных желаниях. Сотворённое колдовство действительно породило в нём небывалый интерес к магии, но бурый с трудом мог представить себя полностью вовлечённым в это столь таинственное ремесло. Во всём был виноват глас неуверенности, непрерывно шепчущий у него в голове. Ранее он мешал зверю сыскать своё место в стае, теперь хотел срубить его желание учиться на корню. Винсу выпал шанс стать не просто помощником чародейки, но и её учеником — кем-то более полезным и просвещённым. Бурый для своего счастья ничего больше не желал, оттого придал голосу решительности: — Ты права — без желания и усилий я ничего не добьюсь. Я готов стараться. — зверь кивнул сам себе, — Да, правда, готов. Когда мы можем начать? — Это ты спроси у меня после завтрака: пока я голодна, я отказываюсь работать. — У нас есть птица. — вспомнил бурый. — Чýдно! После птицы и поговорим.