Гомофоб

Я вылез из объятий Соловьева рано утром и тут же вышел на улицу, чтобы проветрится и посмотреть погоду. Дождь со вчерашнего дня начинался еще пару раз, не сильный, но все равно лужи не поубавились за ночь. Я чуть ли не по колено провалился в одну из таких и тут же оставил попытки попытаться пройти. Видимо, попасть на поляну будет достаточно сложным заданием для нас сегодня.    Когда я, мокрый по колено, влез обратно в пещеру и сел в позе лотоса у стены, проснулся Саша. Он и Никита спали рядом на одних куртках, но, в отличие от нас с Андреем, не выглядели, как два гея. Я покраснел и махнул рукой Саше в знак приветствия.  - Не спится? - шепотом спросил парень и шмыгнул на место рядом со мной, потягиваясь, как кошка. Он изогнул губы в милой улыбке и слегка наморщил нос. - Пора бы и остальных будить.  - Я на улицу ходил, лучше бы выйти пораньше, если хотим до обеда хотя бы попасть на поляну, - фыркнул я и указал на мокрые штанины.  - Ну и зачем ходил? - нахмурился Саша, а потом хлопнул в ладоши и громко крикнул:  - ПОДЪЕМ!   Через полчаса все встали, перекусили и уже собирались в дорогу. Соловьева усадили на его же куртку, потом Никита, вообще не смотря в нашу сторону, буркнул, чтобы я присматривал в дороге за Андреем, а он за мной. Я заподозрил, что его крайне смутило или же даже возмутило то, что мы спали с Соловьевым вместе, поэтому надо было бы прояснить ситуацию во что бы то ни стало. Но позже, а не сейчас, у всех на глазах.  - Если готовы, то выходите. Нам с Сашей нужно поговорить, сейчас мы тоже выйдем к вам, - резко сказал Никита и кивнул на выход. Я увидел, как Саша побелел, потом покраснел и отвернулся. Я фыркнул, подхватил под локоть Соловьева и помог ему выбраться из пещеры, сам орудуя только одной рукой. Следом вышел Артем и огляделся. - Хм, погодка ничего так, - сообщил он и осмотрел лужи, которые раскинулись перед нами. - Только добираться придется вплавь. - и он хихикнул, будто бы такое положение правда было смешным.   Из пещеры выскочил Саша. Именно выскочил, он был злым и растрепанным, одна щека у него была ярко-красная, будто бы Никита хорошо по ней приложился. Я только снова фыркнул и отвернулся.  - Готовы? - На свет показался Никита, слегка растрепанный с таким же злым выражением лица, как и у Саши. Они явно серьезно повздорили, раз решили выяснить отношения прямо у всех на виду, можно сказать.  - Давно уже, пошли, - сказал Соловьев и вцепился мне пальцами в локоть. Лицо его стало какое-то слишком удовлетворенное, но я только смерил его злым взглядом. Конечно, убирать пальцы я не стал, но и постарался всем видом показать, что не доволен.   Так мы, в не очень хорошем расположении духа, отправились через лужи и грязь на поляну, где нас давно уже поджидал грузовик. 

***

 Нас с Андреем отвезли в больницу сразу после того, как мы мокрые и усталые ввалились в грузовик. У него, как и говорит Никита, было легкое сотрясение, а вот мне повезло меньше: перелома не оказалось, зато было достаточно серьезное растяжение, поэтому мы оба остались в больнице в травматологии. "Чтобы мальчикам не было скучно," - нас поселили в одну палату. В каждой было по три кровати, одна стояла у окна, а две у стенок. Я сразу занял у окошка, опередив Соловьева, который долго притворно сокрушался, укладываясь на свою кровать. Я достаточно устал за весь день, плюс меня накормили таблетками и затаскали по всяким врачам, так и не удосужившись покормить. Соловьев тоже жаловался на голод, точнее только он и жаловался, а я сидел на своей кровати, обхватив руками живот. Третьего соседа пока не было.  - Мы проторчали в этом лесу целый день, а они притащили нас голодными и мокрыми в больницу! - возмущался Соловьев, которого явно не заботило, что осложнения после сотрясения могут быть самые разные.  - Заткнись, - холодно бросил я, когда он уже начал надоедать своей бесконечной болтовней. - Ты слишком сильно что ли долбанулся?   И тогда мы оба замолчали, так как Андрей немного обиделся, а я просто не знал, что сказать. С каждой минутой я жалел, что сорвался, но никогда бы не смог этого признать. Забравшись с ногами на кровать, я посмотрел на свою руку: растяжение хоть и было сильным, но шину, конечно, сняли, а гипс накладывать не стали. Как пояснил мне главный врач, гипс накладывается только в случае полного разрыва связок.    Чуть прикрыв глаза, я услышал, как тихо бурчит мой живот в давящей тишине палаты. И когда я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, дверь распахнулась и всех позвали есть. За весь вечер мы больше ни разу не поговорили.   Зато ночью у нас была уйма времени разговаривать, потому что именно в эту ночь поступила молодая мать с годовалым ребенком, который всю ночь плакал на соседней кровати. В итоге Соловьев не выдержал и перебрался ко мне подальше от плачущего чада. - Можно? - Он чуть приподнял одеяло и заглянул ко мне, с интересом изучая мое тело в футболке и шортах, которые занесла мама.  - Да давай уже, тут не так хорошо слышно, - буркнул я и пустил к себе в кровать это чудо с сотрясением. У него явно все тело было в синяках и болело, так как Соловьев ложился очень медленно, а когда лег не стал больше двигаться. Я укрыл нас с головой одеялом, отодвинувшись так, чтобы быть как можно дальше от него. - О чем поговорим? - прошептал Соловьев и слегка улыбнулся. Улыбка была какая-то настоящая, не похожая на все те, которые он раздавал всем подряд. Тогда он немного скалился, а в глазах мелькала насмешка. В данный момент там была только заинтересованность и какая-то осторожная нежность, которую он боялся показать кому-либо, даже мне.  - Как ты себя чувствуешь? - ляпнул я первое попавшееся и неотрывно смотрел ему в глаза. Что-то приманивало меня в них. Так, Илья! Ты не гей! Даже не смей думать в подобном направлении!  - Голова болит, но совсем чуть-чуть, - улыбнулся парень и чуть придвинулся, чтобы одеяло полностью скрывало его. Я вдруг так резко отодвинулся назад, вообразив, что он собирается пристать, что стукнулся поясницей о батарею. Тихо заскулив от боли, я прикрыл глаза. - Больно? - раздался рядом озабоченный голос Соловьева, он, без задней мысли, решил проверить состояние моей поясницы. Но я, все еще воображая домогательство, снова дернулся и саданулся уже задницей. Ей хотя бы было не так больно, зато жутко обидно.  - Все в порядке. Уходи на свою кровать, - прошептал я и уткнулся носом в подушку. Мне было отвратительно плохо от самого себя, но я не мог ничего сделать с предательски краснеющими щеками. А так же с кое-чем еще, что мешало мне спокойно думать под одним одеялом с человеком, который жутко меня возбуждал. Все же, надо бы найти себе девушку после того, как выпишусь. - Почему сразу уходи? - пробормотал Соловьев в темноте, а потом коснулся моего подбородка тремя пальцами. Осторожно, чтобы не нарушить тишину (даже ребенок заткнулся),  он притянул меня к себе и поцеловал. Точнее только коснулся моих губ, но это был наш с ним второй поцелуй, и у меня словно крышу снесло. Я сам углубил поцелуй и резко придвинулся к Соловьеву, обхватывая за шею. Он жадно впивался в мои губы, прикусывая их, осторожно проникал языком в рот. А я возбудился так сильно, что даже позволил себе сделать пошлость: потерся о штаны Андрея своим стояком.    Между тем Соловьев уже опустил руку вниз, к моим шортам. Звякнула молния, и он слегка надавил большим пальцем на член за трусами. Я изогнулся, кусая губы Андрея, и снова подался вперед, желая большего.  - Не сейчас...- прошептал он, но достал мой член из шорт и провел рукой по стволу вверх-вниз. Я потерял контроль над собой. Я стонал в губы Соловьеву, а он дрочил мне так, будто для него это что-то значило. Я кончил ему в руку, все так же проглатывая стоны, а потом почувствовал коленом стояк Андрея. И тогда-то у меня в голове и стукнуло что-то гомофобное.  - Убирайся...- прошипел я в губы Соловьеву и толкнул его так, что тут чудом не свалился. Он ушел без лишних слов, но я успел увидеть его взгляд полный боли.    Но я не мог. Я привык к женским гениталиям, я люблю их, черт возьми! Я представлял девушку на месте Андрея, поэтому было так легко и просто разрешить целовать себя и дрочить. Но с чувством второго члена в половом акте пришло и понимание ситуации. А после того, как Андрей ушел, из меня полились слезы. Я плакал так редко, что не могу сказать, когда в последний раз. И сейчас я лежал, уткнувшись носом в подушку, а по щеке текли слезы, будто бы я правда сожалел, что прогнал его.