Чёткая философия

      Юнгез, если по-чесноку, кости свои с дивана скидывать сегодня был не намерен из принципа. Из весьма простого и обоснованного принципа, который можно лаконично выразить в двух словах: «А нахуя?». Краткость с талантом в близких мутках. Братан с сеструхой, если по-пацански. Так Пахан выразился, когда братки на районе Васька опосля Дня энергетика из грядок тёть Зины с двадцать пятой квартиры выковыривали. Он тогда, под предводительством белочки, видать, за веником полез для матушки. Так-то хуй с ним, с натуралистом этим. Но тип декабрь на дворе, сугробы. Братва покумекала и сообразила, что, походу, за подснежниками. Философу потом в доказательство рожу Васька цвета свекольника в обнимку с выдранной на той же грядке луковицей чего-то, что одной тёть Зине известно было, приволокли. Мол, во чо нашли. Принимай работу. На философский вопрос, созвучный с принципиальной позицией Юнгеза, Васёк тогда пизданул чот там то ли про быстроубегабильность часиков, то ли про быстротечность молока. Хуй проссышь этих гуманитаров, но Пахан просёк. Сразу видно – интеллигенция.       Так-то базару ноль, работы хоть ужрись. Ему, если по-хорошему, за халтурки бы свои присесть не мешало бы. А то ващет ещё чуть-чуть, и за хлеб с семками у падика с голубями и котом баб Нины пиздиться придётся. Коту Пахан стрелки ещё не назначал. Хуёвый перфоманс, тут даже пернатые вкуривают. Вкуривают и согласно по подоконнику лапами своими когтистыми скребут. Малые довольно рядом с окном прыгают, пенсионера ушастого о стекло хуярят. Пытаются типа пылесборнику своему за представителей местной флоры и фауны пояснить. Голуби ахуевают, плюшевое недоразумение пыль теряет. Обоих, очевидно, жизнь к такому ваще ни разу не готовила. Другой базар, что пока всё идёт гладенько, без всяких там выебонов со стороны дворовой общественности и Хосочины в частности.       Юнгез бы вот без ля-ля часок-другой прикорнул. Он уже дня два как задницу свою рыжему не подставляет. Линяет до бледно-зелёного. Ну, типа скатывается от братка зелёного, который как огуречик, до капусты у матушки на огороде. Но так-то с дивана никто пока подрываться не разрешал. Хосочина за этим палит чётко. Он на жилплощади освоился быренько, Философ выжидает, когда тот свой фикус притащит, да в ЗАГС опосля сопроводить потребует. Если покумекать хорошенько и рассудить по законам местного социума, он, как порядочный мужчина и негласный лидер, должен не упасть лицом в шелуху из-под семок. Взять на себя ответственность, сечёте? Ему лохом ни разу не выгодно оказаться. Этот магистр компухтерных наук ему там борщи хуярит, шмотки стирает, малым занимается. Он вот Тоху за пару дней отучил собак шавками подзаборными называть, а чай – чефиром. Положительное влияние оказывает на подрастающее поколение в лице его несовершеннолетнего элемента. По всем понятиям мадама выходит. Прям козырная, его бы сыну матушку такую. Вот тогда ляпота была бы. В этой ситуёвине одна только загагулина вырисовывается. Вернее даже сказать, две. А если совсем точно, то два члена никак не хотят контачить с чуткой душевной организацией местного гоп-стоп контингента.       Не, ну вы типа ничего там не подумайте, он мужик ровный. Заднюю не даёт ни разу, чмошник бывший пацан тоже годный. Прям то, что надо. Стряпня у него очень даже, прям с матушкиной ноздря в ноздрю прёт. И в целом он ничё так. Юнгез в глаза не долбится, мордашку считывает. Не главная мадама на районе, но вполне себе во вкус Философа вписывается. В книжках шарит, в интернетах могёт. Руки не из жопы, за Гегеля с Кантом пояснить способен. Уровень держит. Для братков с района уже то, что он историю браузера почистить может, говорит о его неординарных умственных способностях и нетривиальных способах решения свойственных для конкретной социальной группы проблем. Правда едва ли на районе найдётся хоть кто-то, кто «нетривиальный» на пацанский перевести смогёт. Словарный запас размером с горлышко пивной бутылки. От данного прискорбного факта ценность первого элемента значительно возрастает.       Юнгез со шпаны комнатной взгляд на приоткрытую кухонную дверь переводит. На кухне рыжий опять суетится, видать, посуду после ужина намывает. У Пахана прям руки чешутся этого ужаленного на жопу посадить ровно, да за жизнь перетереть. Примчал и давай с самого утра по хате гонять. На просьбу не мельтешить перед глазами и занять уже горизонтальное положение на соседней стороне дивана цаца на кухню забежала и не вылезает оттуда уже второй час. Он бы так-то подумать мог, что засмущал его или ещё какой движ такой, но хозяюшка вроде как глазками не бегает, цвета ровного, без отлива томатного сока. Да и с хуя ли? Был бы повод. Философ понимать что-то вообще отказывается. Мадама его неофициальная – парень типа рабочий, учитель, вся вот эта муть «ковроцыповая». Да чот не рвётся он в последнее время за судьбу подрастающего поколения радеть ни разу. Вместо того, чтобы малолеткам за безопасное извлечение флешек и не только затирать, он сопли мужику какому-то и его малому утирает с утра до вечера. Позодрительно, как Тоха выражается.       Пахан уже малых подозвать собирается, на разведку ситуёвины типа отправить. Вдруг там этот жук рыжий уже место расчищает для фикуса. Или, того хуже, уже приволок, а хозяин квартиры не в курсах. Но стоило ему варежку свою раскрыть, как вместо «Э, детвора» по квартире мерзотная мелодия дверного звонка разносится и следом за ней звук утвари расхуяренной. Юнгез уже давно себе обещает эту шарманку с корнем выдрать нахуй и новую установить, чтобы от звука всё живое в радиусе ста метров не дохло и псины за гаражами глотки драть не начинали, да руки всё никак не доходят. Хосочина на кухне матерится тихонечко, видать, не знает, за что хвататься: за веник, чтобы следы своей рукожопости подальше от Философа припрятать, пока тот голову не оторвал, или за дверную ручку, чтобы эта тварь дрожащая от звонка уже отлипла. Воробьи комнатные на фауну за окном забивают и к двери несутся с протяжным «шухе-е-ер», спотыкаясь обо всё, что можно. Визжат и пенсионера пыльного обо все углы на своем пути хуярят. Ушастого жалко, конечно, но себя всё же больше. Против принципов переть – так-то не по-пацански, но делать нехуй.       Юнгез с дивана себя стряхивает в сторону входной двери и пернатых по дороге разгоняет. Хосочина с кухни жалобно осколками позвякивает, из-за приоткрытой двери на владельца посуды глазами псины накосячевшей поглядывает. Ей-богу, будто палками отхуярили. Смотрит прям как дядь Коля из соседнего подъезда на жену, когда опять во дворе в нарды проиграется и без зарплаты домой возвращается. Вот точь-в-точь. Только фингала под глазом не хватает, но эта ситуёвина поправимая. Пахан на него рукой машет, дескай, да и хуй с тобой, болонка блохастая. Кухню не разнёс – и ладно.       Тоха под дверью скачет, батю ждёт. Знает так-то, что без него ваще никому открывать нельзя. Даже если кто знакомый. Это типа закон такой квартирный. Мало ли кто смелый дохуя найдётся там, порешать моменты какие-то с хозяином захочет, а тут шпанёнок. Философ за малым своим следит, если чо, а пацаны с района как бы знают, что если движ какой-то в сторону малого его будет, он без вопросов местечко на пустыре подыщет инициативному. Как грит Ковёр: «Инициатива и рукоблудство – хуйня наказуемая!». А Ковёр пиздеть не будет.       Юнгез в глазок дверной палит и на рожу довольную натыкается. Лыбу давит во все оставшиеся от тридцати двух положенных и граблей расписной объект своего воздыхания ближе подгребает, чтоб видно лучше было. Дескать, смари, пахан, с мадамой я. Так и вмазал бы, чесслово. Не дают поболеть недельку, садомиты балконные. Ковёр в дверь вежливо с ноги хуярит. Выбора типа не оставляют. Пахан морщится и ключ в скважине поворачивает. Видать, Хосочина своим хрустальным перезвоном всю контору спалил. Вот и бери опосля такого его в разведку. Малые тоже от переизбытка эмоций поддали, но в целом правда шухер.       — Вот эт тебя распи… — начинает шпала, но под взглядом Философа быстро варежку захлопывает. Цыпа рядом с ним глазами хлопает, масштаб оценивает, но хахаля своего в бок локтем толкает. — Мы тут это…       — На чай, — договаривает Цыпа, демонстрируя коробку. — С тортиком.       — На чай, — повторяет зачем-то Юнгез и репу почёсывает. Информацию обрабатывает типа. — С тортиком, значит.       Пахан на коробку палит, перезагружается. Это типа торт. А это типа кореши его. Вмазать всё ещё хочется за нарушение спокойствия, но уже чуточку меньше. Так-то Юнгез предупреждал лапу свою правую, что его ваще ни разу не кантовать, но, видать, башня поддалась ветрам сомнения: а вдруг папаша ласты склеил? Из-за бати малые выглядывают и на гостей тоже палят внимательно. Видать, про торт услышали. Ковёр на второго малого с подозрением поглядывает, а потом на братка своего взгляд переводит. В глазах немой вопрос, мол, ты когда ещё одного склепать успел, болезненный? А Цыпа вот времени не теряет ни разу. Детвору видит, режим курицы-наседки врубает и мимо хозяина хаты просачивается с коробкой под щенячий восторг. Философ так-то думает, что раз с тортиком, то ладно.       Где-то за спиной Хосочина, видать, совок с ошмётками тарелки роняет, причитать начинает. Культяпки у него дырявые. Прям как у дядь Серёни алкоголичка, в которой он под копейкой своей красоту наводит рядом с падиком. Чимин удивленное «вот оно как» тянет, а у Намджуна, всё ещё порог в немом шоке от второго малого обивающего, зенки потихонечку на червонец юбилейный похожими становятся. Это ж он Пахана с недельку не видел, а тот уже в хате прописал рожу чью-то.       — Ты это, если стоять тут удумал, тебе, может, веник дать, а?       — Чо?       — Соль через плечо. Делом полезным займёшься, лестничную площадку подметёшь. Вон в том углу бычки уже неделю валяются, а вот там вот паутина. За что деньги плачу, живу как в Бангладеше!       Ковёр – пылесборник разумный. Его от Тохиного ушастого недоразумения отличает в основном наличие мыслительного процесса и русского-матерного в словарном запасе. Но конкретно в данной ситуации брошенный у порога пенсионер с грустными глазами-пуговицами в разы более одупляющим кажется. Расписной же по сторонам оглядывается, походу, сбой в матрице ловит сурьёзный.       За спиной у братка баб Нина в прихожке демонстративно тапками зашаркала – тревога. Видать, опять готова речь толкать про наркоманов проклятых, хулиганьё и загаженный падик. Щас начнёт участковому названивать. Так-то компания участкового не самый хуёвый расклад, он мужик чёткий, понимающий, так сказать. Пахан с ним как-то даже на рыбалку гонял. Налаживал контакт, как грится, на пользу развития двусторонних отношений. Он вот и баб Нину органически не переваривает, но по долгу службы жалобы населения впитывать обязан. Юнгезу налаживать сегодня контакты с властями впадлу – Ковёр за шкирку в хату втягивается, дверь за ним закрывается. Баб Нина в падик в боевой готовности выглядывает, нарушителей не наблюдает и обратно прячется. Считай, долг свой выполнила.       У Ковра ворс дыбом встаёт при виде Рыжего. Нихуёвая такая ситуёвина вырисовывается. То винду переустановил, а теперь и на кухне у него кантуется. Стряпает ему там, суетится чот. Шпала так-то накумекала, что неплохо браток его устроился. Лох бывший и стулья из комнаты притащил, и малых угомонил, чифир намутил по-быстрому с Цыпой на пару.       Юнгез с Рыжим пояснили, дескать, ветрянка, сука. Нихуёвая такая жизненная передряга, пацаны. Вы ничё такого не подумайте, мы тут чисто во благо подрастающего поколения. Малые в доказательство все в тон Философа на торт слетелись аки мухи. Цыпа головой качает, мол, беда, конечно, и вместо стула на колени к хахалю падает. Тот мадаму свою ближе прижимает, смотрит так, будто сожрать готов. Любовь, типа. Не, ну, так-то а чё стрематься-то? Все ж свои. Пахан и не такое видел, а Хосочина вообще на чужой территории, ерепениться не будет, если больно жить охота.       А Рыжий вообще-то ахуевает активно, на Юнгеза взгляды бросает вопросительные. Компания ваще ни разу не ожидаемая. Чимин, который в школе за помузицировать ответственный, на районе Цыпой оказывается, и Намджун, физрук, – Ковёр и рука правая Пахана. Общего между ними так-то кроме шараги и двора ровным счётом нихуя. А вот оно как получается! Встретились два одиночества. Хосочина к Юнгезу ближе так подсаживается и пояснить за ситуёвину просит. Это ж не по-пацански на районе считается. За такое раньше в больничку на покумекать отправляли, а тут на те. Как в одном кинце базарилось, прям перед моей жратвой! Философ плечами своими костлявыми пожимает, двадцать, сука, первый век на дворе. И у пацанов мутки случаются.       Малые постепенно рассасываются, но на кухню всё равно время от времени заскакивают, а Ковёр с мадамой к Хосочине проникаются. Осознают типа, что пацан ровный. Пахан одобрил – значит свой практически.       На районе тишь и благодать оказывается. Ляпота. Участковый всего раз за неделю на районе появлялся, даже Васёк чудить перестал. Видимо, профилактическая беседа и чудотворный пинок под зад подействовали. Среди пернатых всё тоже ровно. Ковёр, как самый одупляющий, за ними бдит строго. Они школоту трогают только если больно наглая попадается. Так сказать, в воспитательных целях. Честной народ не стопорят, не хулиганят. Если один глаз закрыть и отойти подальше, то даже с законопослушными гражданами спутать можно.       — Тихо всё как-то, — заключает Пахан и на малого своего залетевшего на кухню поглядывает. — Как бы чего ни грянуло.       — Есть такое, — подаёт голос Ковёр и на спинку стула облокачивается.       За Тохой на кухню крольчатина его влетает, пыхтит, ушастого за собой тащит – пытается не отставать. Юнгез по привычке внимательно за сыном наблюдает – больно уж он любит во всё вписываться. Вот только сегодня утром в дверцу шкафа влетел, пока Пахан колготы ему искал. Спросонья к бате ломанулся и не рассчитал малёха. Обошлось без жертв, но как бы и сейчас пока не ночь. Рыжий тоже наблюдает, лыбу давит. Он – та ещё мамаша, это Философ сразу просёк.       Тоха круг по кухоньке делает и перед столом тормозит, хватаясь за край. На бублики на блюдце тычет и жалостливо так на Рыжего поглядывает. Он в его глазах почти авторитет теперь. Батя говорит, что дядь Хосока уважать надо. Он вон какие котлеты жарит! А Тоха котлеты жуть как любит. Философ так-то думает, что аргумент весомый, конечно.       Гук в конечностях ушастого путается и обещает уже с полом познакомиться поближе, но Цыпа быстрее оказывается. Малого сгребает и на колени к себе усаживает от греха подальше. Ковёр граблю свою протягивает, волосы шпанёнку в гнездо превращает, а тот глазами только хлопает. Видать, перепугался встречи с линолеумом. Тоха с пододвинутого блюдца два бублика цепляет и один из них накуксившемуся другу тянет, чтоб не ныл. А то чо как лох, ну в самом деле. Чуть что – сразу ныть. Не по понятиям, ой не по понятиям!       Цыпа Гука в щёку клюёт, успокаивает типа. Волосы приглаживает и юнгезовского малого свободным крылом подгребает ближе. Жмёт к себе, а детвора только рада. Попискивает довольно, щурится.       — Да вы же мои зайчики, — щебечет ковровая мадама, расцеловывая птенцов. — Такие хорошенькие, такие маленькие!       — Цып, ну не начинай, ей-богу, — вздыхает Ковёр. Видать, тема у них с Голубкой его горячая.       — Ну ты посмотри них, такие сладкие!       — Ты в зеркало давно смотрелся?       — Ой, вот давай не подлизывайся.       Хосочина через стол перегибается и крошки от бублика у Тохи с щеки смахивает. Прям как на родного смотрит. Пахан в очередной раз к рыжему примеряется. Ну вот вылитая же мамаша! Вон как за малым его печётся. Чуть ли спать не укладывает. Того глядишь и его батей называть начнут. Завидная невеста по всем параметрам. Даром, что между ног болтается там. Как грится, главное же человек какой, а не какие у него причиндалы. Если надо, Философ и такое полюбить смогёт. Чо он, не мужик, что ли?       — Юнги, ты вот небось тоже в детстве такой булочкой был, а? — косится на Пахана Цыпа. — Признавайся давай, Тоша весь в тебя.       — Так мой же сын, — усмехается Юнгез.       Тоха с бати на Цыпу взгляд переводит, щёки надувает, глаза по пять рублей делает и ладошкой по краю стола хлопает. Накумекал что-то, готовится выдать.       — Тёть Цыпа-а, — тянет малой и на месте подпрыгивает. — Я вам щас всё покажу! У бати тако-о-ое есть!       И втапливает. Гук на руках выворачивается, вслед умчавшемуся палит. Как же это он без него? Вот так вот взял и сбежал? А как же грядки, овощи, урожай и долго-счастливо вместе? Не порядок. Философ сына даже поправить не успевает. Ковёр хихикает, Хосок лыбу прячет, а Чимин ресницами своими длиннющими хлопает. Видать, свой статус обрабатывает. Вот тебе и гендерная интрига глазами общего будущего.       Не успевает хосоковский малой из-под крыла у Цыпы вылезти, а Тоха уже из-за угла выруливает. Старается, брови хмурит, но подмышками тащит два здоровенных альбома с фотографиями. Он так-то шарит, чо и где в хате лежит получше бати своего. Вот Пахан всё утро свою расчёску искал, а он-то сразу знал, что она в холодосе на нижней полке. Телефон в шкафу с носками, зубная щётка вместе с ложками, а шампунь под кроватью. Логично ж всё. Он вчера всё лично по местам убирал. Ну так, на всякий случай. На какой правда – забыл тут же.       Тоха альбомы на стол запихивает и стульчик свой подтягивает поближе, с ногами на него залезает и взрослых оглядывает внимательно. Ну прям как батя, когда во дворе дела решает. Он вот точно так же на дядь Ковра с дядь Жорой смотрит.       Пахан на сына палит и вздыхает тихонечко. Ща сына батей козырять начнёт. Это он у него делать любит. Особливо ежели гости какие или родня дальняя. Это он всегда готов. Философ для сына так-то даже его собственный альбом с матушкой сделал. Он там вот прям из роддома, и с бабкой своей второй, которую Юнгез опосля и не видел даже. Спилась, наверное. А может, как мамашка Тохина, хахаля нашла себе какого и свалила за бугор.       Малой так-то мать свою не знает, если покумекать. Не, ну Пахан показывал ему как-то на фотке, дескать, вот она, сына. На этом как-то и порешали, дитё впитало и забило. Тоха в альбоме на неё уверенно тыкает и поясняет, дескать, эта мадама меня бате принесла, и дальше листает. Оно ващет и логично. Профурсетка эта сына Юнгезу скинула и свалила. А уж он потом и сопли вытирал, и ночей над ним не спал. Золото, а не мужик в глазах бабулек-красотулек и мамаш из сада. Даром, что золото такое никому не сдалось ни разу.       Цыпа с Хосочиной на старую фотку Юнгеза в костюме волчары поглядывают, гиенят беспалевно. Это ж он и тогда вожаком был типа. Вся хуйня из детства, как умные люди базарят. Сначала в саду волчара, а потом на районе пахан. Житейская, сука, мудрость!       Тоха на стуле крутится, Рыжий то на фотки какие-то, то на Пахана с интересом поглядывает. Видать, границы сознания расширяет. Это ж Философ сейчас такой авторитет комнатный, а раньше во какой был. Как Цыпа молвила, изделие хлебобулочное. И на пианино бабушкином брынькал, и на соревнования гонял. Сразу видно – исключительно положительный ребёнок рос. А потом пубертат, социум и понеслась душа в детскую комнату милиции. Благо, что вовремя за ум взялся. Во какой вымахал, ни одного привода!       — Вот когда я вырасту, у меня будет такой же большой, как у бати, — внезапно на эмоциях заявляет малой, и Ковёр чаем плюётся. Благо, что не на альбом.       Хосочина с Цыпой воздухом давятся, поглядывают в сторону Юнгеза. Будто сквозь стол разглядеть что-то пытаются. Испорченное поколение. Куда только родители их вообще смотрели?       Пока братки его ржут, Пахан одуплить пытается. Кружку на стол возвращает и горло на всякий случай прочищает. Это ж его малой, а это значит, что покумекать надо хорошенько. Он же в таком ещё не сечёт, а пацаны на районе его явно не учили. В этом Юнгез на все сто процентов уверен. Он ежели узнал бы о таком – на месте бы голову открутил горе тьютору.       — Сына, ты о чём?       Пахан малого своего как облупленного знает, поэтому и уточняет. Этот гаврик и не такое сказануть способен. Загогулина вся как раз во вкладываемом им смысле, а не в форме.       — Ну альбом, бать!       — Не «бать», а «пап».       — Да-да, — отмахивается Тоха и по альбому стукает ладошкой. — Вот большой буду и альбом у меня большо-о-ой будет! Прям как у тебя.       — Конечно будет.       Пахан выдыхает. Что и требовалось доказать. Для уроков сексуального воспитания сын у него ещё мал больно. Это вот через годик хотя бы с ним можно о таком говорить начинать, а пока ещё рано. Детская неокрепшая психика Юнгеза такого не выдержит.       — И не только, — отдышавшийся Ковёр поддакивает.       Философ думать начинает, что не такой уж этот пылесборник и разумный. Ушастый пенсионер в разы сообразительнее будет.

***

      Через часок Ковра с его зазнобой и след уже простыл. Засобирались, чай люди рабочие, с утра молодежь просвещать надо. Малые в кровать отправлены, а Хосочина задумчиво кружки намывает, пока Юнгез бычок в пепельнице давит, да в альбом палит. Думу думает. Это же сколько лет-то прошло. Сын скоро в первый класс пойдёт. Оглянуться не успеет – вымахает лоб здоровый. Он вот сам вроде как недавно в школу ходил. Во дворе в футбол с пацанами гонял. А потом хоп, и вместо мяча лялька на руках. И там уже деваться некуда.       — Да, было время, конечно, — Юнгез выдыхает и на стул облокачивается. — Где мои семнадцать лет…       — На Большом Каретном, — отзывается рыжий и перед Паханом кружку с чифиром ставит. — Там же, где и мои: безвременно почили.       Юнгез согласно головой качает, а Хосочина напротив него садится. Альбом к себе разворачивает, листает, ищет что-то. Пахан за ним наблюдает и за пачкой опять тянется. Чесслово, бросать пора. Ковёр смог, а он чо, не сможет, что ли? Это ж вон как вредно. Он, если по-чесноку, всей этой истории не одобряет. «Курить – здоровью вредить» и все вот эти вот штуки. Правда работа у него нервная, чуть что, и рука за сигареткой тянется. Да и жрать от них меньше хочется. Осуждает сам себя, так сказать. Подарок для психолога и прокурора.       Пахан ноги свои костлявые скрещивает, щурится. Рыжий больно увлечённо фотографии перебирает, лыбу давит. Прям как петушара, когда пшено в траве нашёл.       — Чо довольный такой?       — Да тут дело такое, — Хосок альбом к Юнгезу разворачивает, подпихивает поближе. — Во, смотри.       Философ над альбомом склоняется, сигаретку из пачки подцепляет, но не прикуривает. Это он так, чтобы руки занять чем-то. Привычка, типа.       На фотки свои детские палит и не одупляет. Ну, детский сад, ну, колготы в полосочку. Братва оценила бы, конечно. Он вот как щас помнит – термоядерно голубые. А ещё рубашка в клеточку, шорты жёлтые и сандали старые. Сандали он эти хорошо помнит, они ему то ли от соседа по лестничной клетке достались, а то ли от брата старшего. Это они на какой-то праздник с воспиталками и группой фотографировались. Пацаны из сада не лучше ни разу. Постсоветская мода, будь она неладна.       — И чо? — вполне резонный вопрос. — Колготы понравились? Где купил – не скажу, секрет фирмы.       Рыжий в фотку пальцем тычет, мол, сюда смотри, болезный. Не на то палишь.       На фотке Юнгез с братаном своим детсадовским. У того колготы не лучше и железки на зубах. Кликуха у него была ещё какая-то стрёмная из-за штуковин этих. Хуй вспомнишь теперь. Он вот его от пацанов отбивал, которые его за лоха держали. В обиду не давал. Крышевал, если по-пацански. Лидерские задатки у него так-то уже в яслях наметились. Они и в школу пошли вместе, не разлей вода братаны были. А потом матушка его на летние каникулы к бабушке определила, Философ домой вернулся, а того и след простыл. Ни в школе не объявился, ни во дворе. Вот тебе и топ десять аниме предательств.       — Ну и?       — Ничего не замечаешь?       — Если это какой намёк тонкий, то ты перестарался.       Рыжий глаза закатывает и наклоняется ближе. Пальцем на себя тычет, а потом в альбом.       — Ты в глаза долбишься?       — Чо?       — Соль через плечо. Я это, сечёшь?       Юнгез на фотку палит, а потом на Хосочину. Опять на фотку и опять на рожу наглую. Лыбится сидит, видать, слышит, как у Пахана колёсики в башке скрипеть начинают.       — Пиздишь.       Философ альбом от себя отодвигает. По его скромным соображениям всё это хуйня какая-то.       — Отвечаю. Я на районе вырос. Мы с тобой в сад один ходили. И в школу одну пошли. Ну ты чо, не узнаёшь, что ли?       Юнгез смотрит и подвисает. Ошибку за ошибкой ловит. Рыжий, а друган его точно брюнетом был. Ну, это хуйня, он ж крашенный. Зубы без железок, ровные, что палец в пасть не клади – откусит нахуй. Долговязый, доёбистый баклан. Бурят. Кореец то бишь этнический. Тут этой чушнёй никого не удивишь, времена такие. Но лыбу давит очень знакомо. Правда уже не такой щекастый, да и в целом, очевидно, старше.       — Да ты посмотри получше, — Хосочина шарманку свою по-новой заводит, а Философ хмурится и жестом завалиться просит. — Да не наёбываю, честно! Вот те крест!       Пахан на Хосочину взгляд бросает долгий, сигарету между губами зажимает, прикуривает. Затягивается глубоко и на стенку взгляд переводит. Видать, обдумывает что-то активно. Кумекает и помалкивает. Это ж надо вот так спустя столько лет. Вот это подгон, братва, вот это спасибо, конечно. Переустановил Винду. Хосок на месте мнётся, шило в одном месте мешает, видимо. Юнгез жалеть начинает, что вместе с Ковром и Цыпой его нахуй не проводил.       — Ты это, — голос подает Рыжий, а Пахан на него только цыкает. — Да чо не так-то?! Считай, друга детства встретил! Вон сколько лет не виделись!       — Слышь, друг детства, ты лучше офнись прям на месте, думать мешаешь.       — Да чего думать-то?       — Ты, — Юнгез в сторону Хосока сигой тычет, — собака сутулая, мне в детстве хорошо поднасрал.       — Чо?       — Чо-чо… Я от бабки вернулся, а ты уже ноги сделал, забыл, что ли? Друг детства, блять. И не сказал же нихуя, жучара ты навозная. Я тебя в школе ждал, домой к тебе ходил. Хоть бы кому сказали, что переезжаете. У меня, может, травма детская! Ты ж как брат для меня был.       Хосочина глазами хлопает, рот открывает и закрывает. Прям как рыбка золотая в живом уголке в саду у малого. Если не приглядываться особо, то одно лицо. Даже рыжий такой же. Да и без совести.       — Я тебя больше попугайчика любил, между прочим.       От обиды в голосе Юнгеза Рыжий не выдерживает и хихикать начинает.       — Ну, раз больше попугайчика, то конечно.       — Я тебе щас поржу, коняка!       Хосочина лапы свои вскидывает, мол, сдаюсь. С Пахана станется, он и ёбнуть за такое может.       — Я если б знал, вот точно рассказал бы. Кто б меня там спрашивал, Юнги. Родители сказали надо – значит надо. Ну ты ж отца моего помнишь, он военный, а там спорить вообще противопоказано.       Философ так-то понимает, что вообще-то да. Но обидно всё равно. Он тогда жуть как ревел. Это же Хосок! Он с ним носился прям как Тоха с Гуком. Всю квартиру на уши переворачивали! А какой херни они вместе только не творили? Знали бы родители, руки оторвали бы.       Юнгез молчит, а Рыжий губы в усмешке кривит и альбом закрывает. Понимает, что тот подуется-подуется и отойдёт. Подумаешь.       — А мы, кстати, в детском саду тоже «мутили», — чуть тише Хосочина проговаривает и на Пахана поглядывает. — Прям как Тэхён с Чонгуком.       Юнгез так-то думает, что да. Было дело. Он тогда матушке так и заявил, дескать, эт жених мой. Матушка его, надо сказать, женщина прогрессивная не по годам и не по времени. Про все эти новомодные штуки знать не знала и слышать не слышала. Рукой махнула только и даже возмущаться не стала. Ну жених и жених, с кем не бывает. Главное, чтоб кашу кушал и херни не делал. А как тот уехал, обещала даже нового найти. Пуще прежнего! Правда вместо жениха она тогда ему хомячка купила и новый мяч. Как грится, чем богаты.       Философ головой качает и затяжку новую делает. Рыжий дым взглядом неодобрительным провожает, но помалкивает и чай уже подостывший отхлёбывает. Кто ж подумать мог, что недокриминальный авторитет его первой любовью окажется. Как грится, любовь зла – полюбишь и Пахана. Он то ещё парнокопытное. А Юнги и не против ни разу. Видать, так надо было.       — Да я бы и щас мутил, — доверительно так Юнгез сообщает, а Рыжий чаем давится и зенки свои на него выпучивает.       — Что?!       — Что?       Вот тебе и чай с тортом. Приплыли.