Город, которого нет на картах

Следующие два дня беспрестанно лил дождь. Себастьян прогуливался только до кафе и обратно, пользуясь добродушием старшего Ратте — тот одалживал ему старый, плохо раскрывающийся зонт. Свой, как выяснилось чуть позже, Эхт оставил в бывшей съемной квартире. Все свободное время, за неимением других дел, Себастьян тратил на чтение. Благо на первом этаже стоял небольшой шкаф, полный настолько старых книг, что некоторые становилось страшно брать в руки. Тем не менее, деваться Эхту было некуда. У него вечно болела голова — от погоды и свалившихся проблем. Деньги убывали, и Себастьян все чаще задумывался о продаже машины. После очередной оплаты мотеля смотреть на снятую с кредитки наличку стало почти физически больно. По расчетам, на остаток он мог жить здесь еще около двух месяцев. В столице с таким капиталом — и это Эхт знал по своему опыту — делать было нечего. Себастьян чувствовал, что запутался. Этот город дурно на него влиял — всего за неделю он напомнил обо всем том, что Эхт старался забыть годами, тщательно игнорируя жизнь до Берлина; но одновременно с тем его все меньше тянуло обратно в большой город. Дело было не столько в банальном недостатке денег, сколько в осознании собственной беспомощности перед не дающим и шанса на передышку мегаполисом. Раньше Себастьяну это казалось невероятным плюсом — он, как вертящаяся в колесе событий белка, существовал в моменте, для него не было «вчера» и «завтра», а значит, не было прошлого. А без него в какой-то мере не было и его самого. Иногда Эхту хотелось перебороть себя, вернуться в Мюнхен, посмотреть на тот дом, где выросло не одно и не два поколения его семьи, попытаться ужиться с воспоминаниями, дать гною наконец вытечь из раны, чтобы та по прошествии стольких лет затянулась сама, без чужого вмешательства. Но одновременно с тем Себастьян желал остаться здесь, в — черт бы его побрал с таким названием — Драйтештадте. Отнюдь не из-за чудесной природы, интересных людей и всего прочего, что привлекло бы любого другого, выбирающего место жительства. Эхт мог бы никуда не уезжать, потому что для этого не пришлось бы прикладывать усилий. Сейчас Себастьян, наверное, находился на предпоследней стадии принятия. Так заключил он сам, глотая таблетки от мигрени и попутно ища куртку потеплее. И то стадия эта подходила к концу, удачно совпав с дождями. Стоило природе сменить гнев на милость и явить последние в этом сезоне погожие деньки, как Эхт смог подняться с кровати и начать предпринимать хоть что-то. Выбор у него, впрочем, был не то чтобы большой. Вырядившись в самый приличный костюм и уложив вечно завивающиеся от влаги волосы, он торжественно встал перед зеркалом, оценивая масштаб убытков. Конечно, темные круги под глазами статуса не прибавляли, но лицо на удивление все еще не утратило столичной лощености, и это показалось Себастьяну хорошим знаком. Стараясь обходить многочисленные лужи, Эхт по памяти шел в нужном направлении, то и дело останавливаясь, чтобы как можно тщательнее обмозговать решение, которое, как думалось ему самому, он принял в бреду. Но деваться было некуда. Как говорил его дедушка, кто отдыхает — ржавеет. На знакомой жилой улице Себастьян повернул, и вскоре перед глазами выросло высокое двухэтажное здание, выглядящее как тысячи ему подобных по всей стране. За небольшим сетчатым забором виднелся местами пожелтевший газон, на котором некогда наверняка громоздились десятки деревянных столиков; цветы в квадратных клумбах залило водой, и те выглядели не лучше валявшихся в мусорном ведре пестрых упаковок. Охранник у входа пропустил Эхта без лишних вопросов, стоило назвать причину посещения, и даже объяснил дорогу до кабинета директора, которую, впрочем, Себастьян забыл моментально, как только оказался в чуть узком светлом коридоре. По правую руку выстроился ряд серо-голубых притуленных к стене шкафчиков, по левую же располагались немногочисленные двери, доска с объявлениями, карта и чья-то прилепленная на жвачку плохо пропечатавшаяся фотография с обидной подписью. Фыркнув, Эхт пошел дальше, то и дело слыша приглушенные голоса учителей и детский гомон, мешающиеся в одно неясное нечто, больно режущее восприимчивый слух. Директора в кабинете не оказалось, но его секретарь любезно предложил Себастьяну посидеть в приемной. От кофе он отказался и, приземлившись в удобное кожаное кресло, принялся ждать. Руки то и дело порывались проверить наличие паспорта в нагрудном кармане, а нога отбивала неизвестный даже самому Эхту ритм, заставляя нервничать и его, и постоянно отвлекающегося секретаря. Устраиваясь в офис к Бергу, Себастьян так не переживал. Тогда он знал, что в случае неудачи пойдет в другой, соседний отдел, а если не срастется и там, то испытает судьбу в сотне иных, ничем не отличающихся корпорациях. Сегодня было иначе. Второй школы Эхт тут не видел, да и вакансий в одолженной у Ратте утренней газете не нашел. Он уже порядком устал ждать и хотел пройтись по коридорам, когда дверь в приемную отворилась, и на пороге возник приличного вида невысокий мужчина, тут же со вздохом приземлившийся в соседнее кресло. Прижав ладонь ко лбу, он пустым взглядом уставился куда-то в пол, то и дело кривя тонкие бесцветные губы и потирая пересеченный короткой вертикальной линией подбородок. — Ладно, — сам себе сказал мужчина, расправляя плечи и одергивая полы коричневого пиджака, — черт с ним. Он мгновенно поднялся и уже хотел уйти обратно, как его осторожно одернул секретарь, одним лишь движением головы указывая в сторону замершего Себастьяна. Тот, прокашлявшись, встал и без замедлений представился, протягивая руку. — Я слышал, что Вы искали учителя экономики. — Он вздохнул и, пересилив себя, с натянутой улыбкой спросил: — Еще нуждаетесь? Удивительно, с какой готовностью Эхт отвергал это предложение с несколько дней назад и с каким трепетом ждал ответа теперь. Тогда ему казалось, что стоит лишь немного подождать, и все решится само собой, но сейчас, когда терпения больше не оставалось, других выходов он не видел. — Да-да, разумеется, — закивал директор, минутой ранее назвавшийся Ульрихом Гертвигом. Голос его звучал мягко, несмотря на внешнюю суровость, и Себастьян несколько расслабился. — Пройдемте в кабинет, там будет удобней. Вести переговоры за столом и впрямь оказалось комфортнее, особенно с небольшой порцией безалкогольного арбузного сидра. Эхт с охотой отвечал на вопросы, откинувшись на спинку стула с велюровой обивкой, и краем глаза наблюдал за качающимся маятником Ньютона на полке позади Гертвига. Былая скованность испарилась, не оставив и следа. Теперь Себастьян как минимум был уверен в завтрашнем дне. — Скоро будет звонок, — проговорил Ульрих, еще раз пожимая ему руку, — думаю, я смогу лично провести Вам экскурсию. Эхт уже хотел отказаться, как прямо за его спиной раздался звук, который при желании с легкостью мог дать фору иерихонской трубе. Сморщившись, Себастьян зажал одно ухо, молясь, чтобы это побыстрее прекратилось. — Скоро привыкните, — понимающе покачал головой Гертвиг, приглаживая седые виски. Эта школа ничем не отличалась от той, в которой учился сам Эхт когда-то — такие же коридоры, полнящиеся беспокойными подростками, множество однотипных классов с маленькими табличками на дверях, полупустая библиотека с портретами приевшихся классиков на стенах и широкие лестничные пролеты. Вверенный Себастьяну кабинет находился в самом конце первого этажа и отличался от остальных только развешанными повсюду плакатами с таблицами и краткими понятиями заумных терминов. Впрочем, Эхту это казалось не худшим вариантом: класс был просторным, светлым, с приятного серо-белого цвета стенами и длинной доской; часы над учительским столом не раздражали тиканьем, а на водруженном на небольшой книжный стеллаж телевизоре вполне можно было включать обучающие фильмы; недостатка в меле Себастьян тоже не заметил — тот лежал в глубокой жестяной зеленой коробочке, что стояла на прижатом к стене стуле между пустым ведром и сложенной квадратом тряпкой. Ульрих, второй раз продиктовав, во сколько завтра явиться и где взять учебный план, оставил его осваиваться. Первые десять минут Эхт бродил по кабинету, рассматривая парты и плакаты, выглядывал из окна, наблюдая за немногочисленными баскетболистами на спортивной площадке, и просто собирался с духом, чтобы наконец выйти в переполненный коридор. В одиночку сделать это оказалось сложнее. Неконтролируемый поток толпы вызывал у Себастьяна панику, но он успешно боролся с ее проявлениями на лице, лавируя меж болтающих компаний. Необходимо — как заверил его Гертвиг — было зайти в учительскую, познакомиться с коллективом и все прочее, на что Эхт с радостью не тратил бы время. В небольшом кабинете, впрочем, его встретили лишь трое: Зорн, которого Себастьян узнал тут же, вальяжно сидел на стуле на колесиках у окна и пил чай, не обращая на остальных ни малейшего внимания; низкорослый мужчина, устроившийся в одном из кресел в углу, с обреченным видом глядел на разложенные перед ним на круглом кофейном столике листы; а полноватый парень, по виду ровесник Эхта, листал какой-то журнал за длинным столом и попутно пытался не крошить лежащим на резном блюдце печеньем. Первым Себастьяна заметил именно последний. Он, отложив чтиво, приветливо помахал свободной рукой и, прожевав, протянул отряхнутую ладонь: — Бенедикт Брайт. — Когда Эхт представился в ответ, он продолжил: — Вы, значит, новый учитель экономики у старших? — У старших? — переспросил Себастьян, неуверенно отодвигая один из стульев. — Здесь два корпуса, — поспешил объяснить Брайт, — среднюю и младшую школы соединили. Ну, город небольшой, сами понимаете. — Он развел руками и, на секунду обернувшись, чуть громче произнес: — Пауль, поставь чайник, неприлично же так сидеть. — То есть к Вольфу ты таких претензий не имеешь? — с напускным удивлением спросил поднимающийся с кресла мужчина, на что со стороны окна ему пришел вполне четкий ответ: — А ты сидишь ближе. — Зорн тоже встал, допил остатки чая и, отставив кружку на стол, пожал Эхту руку, здороваясь. — Рад, что Вы все-таки согласились, — сказал он ему, поправляя выбившийся из-за ворота рубашки шелковый платок. Себастьян неуверенно кивнул, оглядывая новых коллег. Бенедикт, заметив его скованность, отогнал для вида оскорбившегося Зорна обратно к окну и предпринял еще одну попытку заговорить. — У нас не всегда так, знаете ли. Просто день такой… напряженный. — В ответ на это Зорн со своего места громко фыркнул и шепнул что-то на французском. — Сколько можно просить тебя не выражаться, Вольф? И почему ты такой медленный, Пауль? — А ты когда в командиры заделался? — снисходительным тоном поинтересовался последний, ставя перед Эхтом кружку чая и упаковку с кубиками сахара. — Жаль, что Бенедикту не хватило такта на то, чтобы нас представить. — И он протянул ему ладонь, чуть заметно улыбаясь. — Пауль Люгнер. Говорил он вкрадчиво, тихо, точно боялся спугнуть, и показался Себастьяну самым приятным из всей компании. На вид ему было лет сорок, может, сорок пять, и обладал он далекой от симпатичности внешностью: узкое лицо, длинный, тонкий рот и такого же типа нос, маленькие темные глаза были выдвинуты вперед, из-за чего узкие черные брови совершенно терялись на их фоне, вдобавок ко всему — оттопыренные уши. Женщины, подумалось Эхту, наверняка и не замечали эту нескладность. Природная харизма перекрывала все недостатки. — А что Вы, позвольте спросить, преподаете? — поинтересовался он, когда Люгнер присел рядом, размешивая сахар в своей кружке. — Литературу, — с улыбкой ответил Пауль и, пока Брайт отвлекся на препирательства с Зорном, украдкой пододвинул блюдце с печеньем. — Угощайтесь, а то Бенедикт опять съест все сам. — А что все-таки он имел в виду под «напряженным днем»? — отщипнув небольшой кусочек, спросил Себастьян, краем уха слыша нервно прохаживающегося вдоль окна Зорна. — Заходил местный… скажем, бургомистр, а такие визиты по обыкновению выдаются тяжелыми для всех, включая коллектив. Эхт от удивления приподнял брови. Он как-то и не подумал, что и у таких городов имеется высшая власть, и что власть эта может наносить различного рода визиты. И все-таки удачно, что он разминулся с этим бургомистром — общение с политиками у него вечно не задавалось. — И вовсе не для всех, — вклинился в разговор Бенедикт, наливая себе чай. — Гертвиг побегал, да вот Вольф все успокоиться не может. Зорн, поняв, что на него все смотрят, только показательно сложил руки на груди и вздернул подбородок, делая вид, что крайне интересуется выглянувшим из-за облаков солнцем. — Гросс тут не при чем, — выдал он после долгой паузы и, наконец, оставил окно в покое, усаживаясь рядом с остальными. — Разумеется, — закивал Бенедикт, потерпевший полное фиаско в попытках отвоевать печенье обратно, — и фрау Вейс тоже. Он попытался улыбнуться, но под тяжелым взглядом Зорна сделать это удалось с превеликим трудом. Себастьян, переглянувшись с покачавшим головой Паулем, предпочел не вмешиваться, и продолжил пить чай, ожидая развития разворачивающегося перед ним театрального действа. — Тебе бы поучиться держать язык за зубами, — не предвещающим ничего хорошего тоном произнес Зорн, и Брайт с готовностью нашел для него ответ: — А тебе — не засматриваться на чужих жен. Да ладно бы так, чтобы никто не заметил, так там же Гросс в метре от тебя стоял, постыдился бы! — Нотации о морали будешь читать своим детям, Бен. — Зорн подался вперед, до побелевших пальцев стискивая подлокотник. — Имей уважение к старшим. — Не понукай меня возрастом, — с громким стуком поставил чашку Брайт. — Не им — так опытом. — Увидев малейший проблеск обиды на лице коллеги, Зорн с победоносным видом откинулся на спинку стула, считая перепалку завершенной. У Бенедикта, правда, на этот счет было иное мнение. — Да я, знаешь ли, тоже могу краски по холсту размазывать и выдавать это за искусство. — Да как ты смеешь?! И они вновь развели долгую ссору, половину из которой Себастьян не понимал — Зорн то и дело переходил на баварский диалект, разбавляя его французским, а Брайт больше вздыхал и плескал руками, чем что-то говорил. Явно привыкший к подобному Люгнер безмятежно допивал чай, рассматривая висевшие на противоположной стене фотографии, и мало обращал внимание на происходящее, лишь изредка поворачиваясь к Эхту, будто убеждаясь, что он еще не ушел. — Часто они так? — спросил в один момент Себастьян, испугавшись громкого хлопка — это Зорн стукнул по столу, чтобы прибавить словам экспрессии. — Чаще, чем хотелось бы, — вздохнул Пауль и отставил кружку. — Так, достоуважаемые, заканчивайте уже, только время зря теряете. Я понимаю, что у всех нас непрошенный перерыв, но давайте займемся чем-нибудь полезным. — Я и пытался, — Зорн с деловитым видом дернул полы клетчатого жилета, — пока меня не отвлекли. — Смотреть в окно — это не полезное дело, а пустая трата времени. — Это ты, Брайт, в окно смотришь, а я созерцаю пейзаж. — Сделав неясный пас рукой, он уселся обратно на стул. — Хватит. Все равно друг друга не переубедите. — La vérité est née dans la dispute {1}. — Повторив недавний выпад, Зорн закинул ногу на ногу и всем видом дал понять, что дискуссия окончена. — Так вы не спорите, а пререкаетесь, — напоследок одернул его Пауль, игнорируя брошенный в свою сторону убийственный взгляд. — Вы знаете французский? — удивленно шепнул ему Эхт. — Попробуй не выучи его за столько лет с… — Люгнер мельком посмотрел на нахохлившегося Зорна и тихо кашлянул, — такими выдающимися людьми. Себастьян против воли издал смешок и тут же прикрыл рот рукой. С коллективом ему явно свезло. И это, думал он, только трое его представителей. Оставалось надеяться, что они — самые яркие экземпляры, и других эксцессов на рабочем месте ждать не придется. Очередная невыносимая трель звонка мгновенно очистила учительскую, и Эхт, получив три рукопожатия подряд, был вынужден покинуть школу, перед этим переняв во владение увесистую папку с необходимыми учебными материалами. После двух дней безделья судьба щедро одаривала его головной болью в виде бесконечных бумаг.