Город, которого нет на картах

Ему снилось что-то неясное, будто бы мутное, сбивающее с толку. Потом муть эта прорезалась, и вперед показались тяжелые военные ботинки. Мерный, точно искусственный звук шагов. Себастьян поджал ноги к груди, свернулся калачиком и постарался прикрыть лицо. Не успел. Ощутимый пинок по щеке, заставляющий перевернуться на спину. Грязная подошва уперлась ему в подбородок, прижала голову к воняющим преющей перегнившей листвой доскам, надавила так, что по затылку прошлась тупая боль. Сместилась на грудь. Легкие сжало так, будто ребра уменьшились вдвое. Эхт задыхался, изо всех сил толкаясь, извиваясь на полу так, что в бедра вонзались новые и новые занозы. Он был в шортах. В обыкновенных детских летних шортах, коих у всех было по две-три пары. У него же после всего не стало ни одной. Себастьян знал, чем все кончится, но отчаянно сопротивлялся, чувствуя, как по вискам стекают слезы. Он уже не кричал — никто бы не услышал, зазря напрягал бы и без того саднящее горло. Потные, холодные ладони скользили по коже ботинка. Вечно нестриженные ногти ломались о задубевшие шнурки. Ногой он нащупал трухлявую доску. За громкий вопль боли от вывернутой лодыжки по лицу пришелся удар. Крупная печатка на безымянном пальце расцарапала переносицу. Кровь попала в глаз. Себастьян попытался выгнуться, со стороны напоминая ворочающегося на спине беспомощного жучка. Сверху, как удары в гонг, разносился омерзительный смех, перетекающий в крик. Нога с груди исчезла. Эхт откатился вбок. Больно стукнулся виском. Распахнул глаза. Сонная пелена мешалась с дымом. Под ухом что-то трещало. Воняло гарью. Пожар. Эта мысль пришла случайно и сперва показалась бредом. А потом к горлу подступил кашель. Себастьян подскочил не сразу. Сначала он уперся ладонями в пол, отполз к кровати, словно до сих пор видел перед собой рослую фигуру, задышал так быстро, что помутилось сознание. Он запутался в ногах. Едва не упал. Мог бы расшибить затылок о тумбу. Эхт через силу подвел себя к комоду, вытащил из-за угла наполовину пустую коробку и стал выдергивать из ящиков одежду. Он не знал, зачем это делает. Надо было бежать, смотреть, все ли вышли из здания, спасаться самому в конце концов. Но перед глазами все еще стоял невыносимый образ, и Себастьян никак не мог унять дрожь. Пальцы то и дело переставали слушаться. Хотелось сесть, дождаться огня и сгинуть в его смертоносных объятьях. И все-таки остатки инстинкта самосохранения не давали ему этого сделать. Внизу, на улице, кто-то крикнул. Эхт, протащив за собой тяжелую коробку, еле открыл окно — казалось, оно въелось петлями в раму и поддалось только на пятый раз. — Прыгайте! — приказали ему, и подкосились колени. Себастьян не узнал лицо стоящего среди осколков и его собственной одежды человека. Он не понимал, что от него хотят. Его все еще трясло, в голове мутилось, мир перед глазами из раза в раз делал кульбиты, точно заядлый акробат. Эхт глянул вниз именно в тот момент, когда земля от него отдалилась ровно настолько, чтобы второй этаж показался по малой мере вершиной берлинской телебашни. — Там высоко! — запротестовал он, заставляя себя не отшатываться от окна. Руки саднило — он оцарапался о раму. Человек внизу прикрикнул на него, и захотелось расплакаться. Себастьян уже ничего не соображал, глупо пялясь то на дым, то вниз, то в пустоту. С детства он ненавидел высоту, боялся даже на колесе обозрения кататься, а если его и заставляли — до самого спуска жмурился, вцепившись в перекладины. Так он ему — этому человеку — и сказал. Среди шума Себастьян различил свое имя. На первом этаже что-то рухнуло, но он и не дернулся, всматриваясь в протянутую руку. Нужно было как в детстве — зажмуриться и вылезти. А там будь что будет. Ноги скользнули по черепице, и не успел Эхт вскрикнуть, как уже покатился вниз, в момент хватаемый сначала за голень, а потом и за бедро. Приземление вышло куда мягче, чем он ожидал. Под подошвами тапочек чувствовалась земля. В лицо дунуло свежим потоком воздуха. Себастьян едва не упал на колени, закашлявшись. Его придержали за плечи, отвели в сторону, прислонили к стволу неширокого дерева, приказали не сходить с места. Как будто бы он мог куда-то пойти в таком состоянии. Он лишь сполз, не удержавшись на ногах. Прижался к вылезшему на поверхность корню, хватаясь за него, точно за спасательный круг. Сбоку послышались ругань и возня. По траве прополз водяной шланг. Поднять глаза и посмотреть Эхт не мог, сконцентрировавшись на лежащем ближе всего крупном осколке. В стекле отражался взметнувшийся до самого неба огонь и край покосившейся крыши. А потом все это раскололось — кто-то наступил сверху сапогом. Прямо у его голени опустилась измазанная травой коробка, наружу из которой лезли наспех брошенные вещи. Себастьян потянулся к ним, точно это чем-то могло помочь, но его схватили за руки. — Нет! — зашипел он, отползая обратно к дереву и упорно отворачивая голову от стоящего перед ним человека. Он снова чувствовал себя тем мальчишкой, неспособным посмотреть выше чужих голеней. — Послушайте, — перед ним опустились на корточки, и Эхт схватился за голову, пряча лицо у поджатых к груди коленей, — герр… Нужно отойти отсюда, если поедет черепица… От прикосновения к запястьям он вывернулся, почти зарычал, метнулся вверх, оставляя на легкой рубашке затяжки от коры. На него смотрел смутно знакомый мужчина, то и дело оборачивающийся на пожарных. Себастьян без промедлений уцепился за рукава его рубашки и, придвинув к себе ладони, принялся судорожно осматривать тыльные стороны. Печатки не было. Страх немного отступил. Вельд. Точно, это — Вельд. Осознание реальности постепенно начало до него доходить. Себастьян отпустил чужие руки, оглядел свои — все в царапинах и грязи, в пальцах занозы. Проморгался. Попытался глубоко вдохнуть, но тут же закашлялся. — Пойдемте, — повторил Вельд, и в этот раз Эхт не зажался. — Куда я пойду? — истерично и одновременно с тем беззвучно засмеялся он, указывая на мотель. — Просто пойдемте. Ему помогли встать, отряхнули, накинули на плечи пальто. Коробку нес Рудольф, прокладывая путь через зевак. Кареты скорой помощи и в помине не было, а пожарные даже не взглянули в их сторону. Эхт заплетался в ногах, хватаясь за лацканы и игнорируя доносящиеся в спину перешептывания. Замер он у машины и глупо глядел на то, как наполненный чем-то ящик кочует с переднего сидения на заднее. Вельд жестом приказал сесть и, так ничего и не сказав, провернул ключ зажигания. За окном пронесся догорающий мотель. Себастьян окончательно пришел в себя и теперь сгорал со стыда. Такие приступы случались редко, только после слишком глубокого сна, и именно по этой причине он никогда не оставлял ни одну из своих любовниц на ночь. С этим привычней было справляться самому, в тишине и покое. Просто ждать, пока пелена перед глазами спадет, и реальность прогонит кошмары. Эхт в неловкости обернулся на Вельда. Тот сжимал руль, всматриваясь в дорогу. Фонарей в районе, куда они свернули, стало заметно меньше. Будто почувствовал, что за ним наблюдают, Рудольф повернул голову. — Я… м-м-м… В общем, — замялся Себастьян, но его прервали кивком. — У Вас был шок, понимаю. — Вельд кашлянул. — Не за что оправдываться. Огонь любого может напугать и… — Вы ведь прекрасно осознаете, что не в огне дело, — поджал губы Эхт. Рудольф отвернулся, вновь вперив взгляд в дорогу. — В чем тогда? — спросил он погодя, аккуратно паркуя машину у невысокого сетчатого забора. — В прошлом. Вельд покачал головой, прикрыв глаза. Его брови по-странному изогнулись, и Себастьян догадался, что ему не верят. Да ему и, по сути-то, плевать должно было на это быть, но внутри все равно взвилась обида вперемешку с раздражением. Он уже открыл рот, чтобы вывалить все негодование на Рудольфа, как тот хлопнул дверью. Опешив, Эхт не сразу сообразил, что настало время вылезать из машины. На крыльце небольшого двухэтажного дома горел фонарь, позволявший рассмотреть хоть что-то в той кромешной тьме, что опустилась на город в последний час. Вельд всучил Себастьяну коробку, а сам взял ящик с пакетом и шагнул к перекошенным воротам. — Достаньте ключ. Он в правом кармане, — скомандовал он, когда они поднимались по небольшой лестнице. Эхт только сейчас вспомнил, что на нем все еще надето чужое пальто. Щелкнул замок. Повеяло домашним теплом. Рудольф без промедлений вошел внутрь, не оборачиваясь на непрошенного гостя, и поспешил поставить ношу на кухонный остров, видный с самого входа. Себастьян, прикрыв за собой дверь, огляделся. Перегородок никаких не было, кухня начиналась столь внезапно, сколь и гостиная, и какое-то подобие зонирования создавалось лишь за счет прикрывающей лестницу стены. Эхт прошел дальше. Мебели было немного, из-за чего г-образное широкое помещение выглядело еще просторней. По левую сторону стояли диван и пара кресел, забросанных подушками, что-то вроде журнального столика, камин с взваленным на полку рядом фарфоровых слонов, местами протертый ворсистый ковер и несколько притуленных к полосатым зеленым стенам книжных полок. Справа располагался круглый деревянный обеденный стол с тремя стульями, один из которых явно предназначался для совсем маленького ребенка; напротив двери же находилась кухня. Помимо уже замеченного Себастьяном острова в ней громоздился старого вида гарнитур со стольким количеством всевозможных ящиков и полок, что хватило бы как минимум двум крупным семействам. Удивительно, что прижатые друг к другу холодильник и плита имелись лишь в единственном экземпляре. Зато на первом гордо возвышались крохотный плазменный телевизор и цветастые упаковки хлопьев. Оставив коробку у входа, Эхт накинул пальто на низкую вешалку, осторожно присел на один из двух барных стульев за островом и неловко сложил руки в замок. Рудольф, что, казалось, и забыл о его присутствии, закончил возиться с пакетом. Теперь в полуметре от Себастьяна на цветастом вафельном полотенце лежала гора овощей. Заговаривать как-то не хотелось. И не ему одному. Эхт все вертел головой по сторонам, замечая прилепленные к холодильнику всевозможные магниты и рисунки на линованной, явно выдранной из тетради бумаге; оставленные на тумбах вилки с ложками и водруженные на подоконник горшки с цветами и зеленью; втиснутую в угол между последним ящиком, когда-то служившим хранилищем для вина, и дверью миску с кормом. Животного, впрочем, видно нигде не было. Зажурчала вода в раковине. Рудольф ополоснул руки, щелкнул переключателем на плите и, поставив под струю огромного вида кастрюлю, принялся чистить кукурузу от листьев. Себастьян со смурным лицом глядел на то, как острый нож ловко срезает рыльца, и как початки один за другим бултыхаются на дно. — В общем-то, — неожиданно заговорил Вельд, когда кастрюля оказалась на конфорке, — как Вы себя чувствуете? — В смысле? — не понял Эхт. — Ну, в физическом плане все вроде как нормально. — А не в физическом? — Ну, а как я могу себя чувствовать, когда последние деньги сгорели в пожаре, который — по невероятному стечению обстоятельств — случился в единственном доступном для меня месте жительства? — К концу Себастьян так повысил голос, что сам испугался. Рудольф же и бровью не повел, складируя овощи в ящик холодильника. — Прекрасно я себя чувствую не в физическом плане, вот что. Эхт неосознанно стукнул ладонью по столу. Дернул головой. Мысли все еще немного путались. Виски побаливали. Он с силой потер их, пытаясь проморгаться. В горле стоял неприятный привкус. Приходилось постоянно сглатывать, хотя слюны почти не было. Будто прочтя это по его лицу, Вельд поставил перед ним стакан. — Молоко за вредность и медалька за храбрость, — с усмешкой пояснил он и закрыл холодильник. — Вы же в курсе, что мне не пять? — огрызнулся Себастьян, тут же припадая губами к бортику. Пил он в последний раз за час до сна. — А по Вам и не скажешь. Вельд со вздохом опустился на стоящий с другого бока стул, надавил на веки, будто старался взбодриться, и повернулся к плите. Эхт, залпом выпив молоко, отставил стакан и утер рот. Он уже хотел вновь заговорить, как из-за угла вынырнул чернющий кот, ставя лапки ему на бедро и с какой-то мольбой во взгляде смотря в глаза. — А тебе больше всех надо, да? — цокнул Рудольф, заметив питомца. — Иди сюда. — Милый кот, — хмыкнул Себастьян, пока Вельд наливал в небольшую стеклянную миску молока. — Давно у Вас живет? — Да лет пять уже, — навскидку сказал Рудольф, — или шесть. Черт знает, прибился к дому, может, еще раньше. — Так Вы его с улицы взяли? — А откуда еще? Питомников здесь не водится, насколько мне известно. — Он глянул на часы. — Ужин будет через десять минут. — Мало того, что из пожара спасли, так еще и накормить хотите? — фыркнул Эхт, отряхивая брючину от невидимой пыли. — Городской герой, не иначе. — На Вашем месте я бы не язвил. — Вельд смерил его до того суровым взглядом, что говорить что-либо вообще перехотелось. — Спасибо бы хоть сказали. — Да лучше б в огне помер, так хоть не пришлось бы голову ломать над тем, куда бы податься. — Себастьян откинулся на невысокую спинку стула и собирался продолжить, как Рудольф с громким стуком опустил ложку на тумбу, резко повернувшись к нему, и уперся ладонями в остров, заговорив при этом таким тоном, что захотелось уменьшиться как минимум до молекулы: — Слушайте, уже можно было догадаться, что я разрешу Вам остаться здесь. И меня эта перспектива, к слову, абсолютно не радует, так что просто… — он в раздражении махнул рукой, — заткнитесь! Пристыженный Эхт только кивнул и опустил голову, не желая встречаться с Вельдом взглядом. Тот, впрочем, уже продолжил следить за кукурузой. И все-таки что-то внутри заставило Себастьяна улыбнуться, тут же скрывая эту улыбку кулаком. Хорошо, что не пришлось спрашивать напрямую, такого позора он бы не вынес, а тут на тебе — все преподнесли самостоятельно, пусть и с излишней экспрессивностью. Хотя насчет экспрессивности Эхт сомневался, он бы, наверное, тоже так реагировал, появись необходимость приютить малознакомого человека в собственном доме. — Спасибо, — тихо проговорил он, облизывая пересохшие губы. Вельд даже не повернулся, отделавшись кивком. — Не знаю, чем я мог бы Вас отблагодарить. — Я уже сказал — молчанием, герр Эхт, — проскрежетал Рудольф. — И сходите за Дольфом. Его комната слева от лестницы. — На вто... — Первом. Себастьян поднялся, помялся на месте, желая сказать что-то еще, и, не найдя тему, ушел в нужном направлении. Слева от лестницы и правда была дверь — он не заметил ее раньше, но теперь, когда глаза привыкли к царившей в доме полутьме, силуэт читался вполне отчетливо. Чуть заскрипели петли. На стене удалось нащупать выключатель. Яркий свет лампы ненадолго ослепил, а потом это сделали белые обои. Только через пару секунд получилось разглядеть на них серо-голубые квадратные вкрапления. Затем Себастьян увидел водруженную на высокий, доходящий примерно до колена каркас, кровать, на которой с до пояса натянутым стеганным одеялом мирно спал Адольф. Эхт присел на самый край и, отодвинув от себя игрушечную коалу, мягко коснулся детского плеча. У мальчишки было такое счастливое лицо, что становилось до невозможного жалко рушить его сон. И все-таки его ресницы дрогнули, и в ту же секунду на Себастьяна уставились два ярко-голубых огонька — это включившаяся одновременно с лампой гирлянда вдоль тюли странным образом подсвечивала глаза. Адольф приподнялся на руках, потер лицо и оглядел комнату, вновь остановившись на Эхте. — Что Вы тут делаете? — Спроси лучше у отца, — слабо улыбнулся он. — А сейчас вставай. Пора ужинать. Себастьян подал Адольфу руку, и тот, уцепившись за нее, быстро спрыгнул на пол. До кухни пришлось пройтись именно так — мальчишка наотрез отказался его отпускать. — Ты уснул? — первым делом спросил Рудольф, снимая кастрюлю с конфорки. — Да, я устал ждать тебя и решил, что за сном время пройдет быстрее. Где ты был? — Адольф еле вскарабкался на стул и нетерпеливо заболтал ногами в ожидании еды. — Уговаривал одного идиота покинуть горящее здание. — Вельд принялся вынимать на большую тарелку кукурузу. — Ты пообедал? Я не видел в раковине посуды. — Да, я помыл, — кивнул мальчишка. — А что за идиот? — Слева от тебя. Эхт, оставаясь в неловкости стоять в стороне, скорчил смешное лицо и поднял вверх оттопыренные указательный и средний пальцы. У Адольфа даже глаза расширились. — Вы были в горящем здании? — Мотель горел, — кивнул Себастьян, упираясь локтями в остров. — Твой отец очень смелый человек, раз решил помочь, а не стоял там вместе с остальными. — Почему Вы вообще из здания не вышли? — вклинился Вельд, доставая из ящика другие тарелки. — Тому же Конраду мозгов хватило. — Я спал, — пожал плечами Эхт, с улыбкой наблюдая за попытками Адольфа затащить кота к себе на колени. — А как проснулся… не смог вовремя среагировать. — Почему? — оба Вельда спросили это одновременно, и он растерялся, потупив взгляд. — По той же причине, по которой так вел себя в первые минуты, — наконец кашлянул Себастьян, и Адольф непонимающе оглянулся на поджавшего губы отца. Тому последующих объяснений не требовалось. — Это не опасно, если что. Ну, разве что только для меня. — Он беззвучно засмеялся. — Но если еще раз увидите, что меня переклинило — лучше не подходите, я… могу принять Вас за другого и попытаться ударить. — Звучит как типичное поведение жертвы какого-нибудь маньяка, — фыркнул Рудольф, но тут же осекся, поймав чужой взгляд. — Простите, я не… Простите. Эхт, выдавив из себя кривую улыбку, отвернулся, почувствовав, как к глазам вновь подступили слезы. Он много раз слышал подобные фразы, но сейчас почему-то было обидней всего. Насилие, с которым ему когда-то пришлось столкнуться, для их общества оставалось чем-то ненастоящим, несерьезным, тем, над чем можно без зазрений совести шутить. Вот только от шуток этих под ребрами каждый раз будто ножом резало. Адольф попытался коснуться его руки. Себастьян вздрогнул и заставил себя обернуться. Незачем мальчишке о таком даже задумываться. Это не то, о чем детям рассказывают напрямую. — У вас глаза покраснели, все хорошо? — спросил он, карябая чужие пальцы ногтями. Эхт закивал, стараясь как можно реже моргать. — Герр Краб… — Прости, — он отшатнулся. — Где у вас тут ванная? Адольф указал в сторону ближайшей двери, и Себастьян, вновь загнанно улыбнувшись, поспешил ретироваться. Он вечно не умел сдерживать слезы и рыдал в самые неподходящие моменты, хотя так, наверное, не должен был делать ни один уважающий себя мужчина. Эхт уперся рукой в раковину и включил воду. Нужно было умыться. Он проговаривал свою проблему тысячу раз, но стоило кому-то бросить хоть намек — не мог остаться хладнокровным. Когда живешь с подобным один, можно сделать вид, что это — просто ночные кошмары и не более, что ты все выдумал. Но когда другие… они будто закрепляли за ним жалкий статус жертвы. Да еще и так безобразно. Сзади тихо приотворили дверь. Вельд стоял, прижавшись спиной к стене и сложив руки на груди, и виновато всматривался зеркало, точно пытался там поймать чужой взгляд. Себастьян выпрямился, промокнул лицо полотенцем, и, не оборачиваясь, бросил: — Что, вспомнили, на что еще похоже мое поведение? Он зажал зубами нижнюю губу, едва не прокусывая ее насквозь. Нужно было на что-то отвлечься. На что-то вроде физической боли. — Послушайте, — тихо начал Рудольф, — мне очень жаль. Я не знал… — Но догадаться-то могли, — резко оборвал его Эхт, разворачиваясь на пятках и оказываясь лицом к лицу с Вельдом. Тот дернул щекой. — Это не моя сильная сторона, признаться честно. — Он все смотрел ему в глаза, а затем отводил взгляд, будто не выдерживая. И так несколько раз. — Мне правда очень, очень жаль, что так вышло. Я не должен был… — Зачем Вы вообще оправдываетесь? — вздернул брови Себастьян. — Я же вроде как Ваш должник, не уйду и при особом желании. — Я тоже у Вас в долгах, если помните. Вы договорились с Флигером, теперь у меня есть работа. Это, впрочем, не важно. Не будь этого всего, я бы все равно извинился, потому что это было низко. Люди, прошедшие через подобное, они… — Они что? Жалкие? Нуждаются в том, чтобы вокруг них все бегали и сдували пыль? Я не хрустальная ваза, герр Вельд, не разбился бы от Вашей надменности, так что излишне. Вы только привлекли внимание, а это хуже всего. — Я не знаю, как вести себя в подобных ситуациях, так что… — Вы, герр Вельд, в принципе не знаете, как себя вести. — Они сцепились взглядами. Рудольф отступил, не споря. — Давайте сделаем вид, что ничего этого не было, нужно возвращаться к ужину, а то Адольф нас потеряет. — Если вечно делать вид, что ничего не было… — Не рассуждайте о том, о чем и понятия не имеете, — зашипел Себастьян, еле удерживая себя от того, чтобы не дернуть Вельда за грудки. — Квалифицированный специалист не смог с этим справиться, думаете, Вы сможете? Забудьте и возвращайтесь обратно. Я сейчас выйду. Рудольф вздохнул, хрустнул пальцами и явно не дал себе вновь заговорить, ныряя за дверь. С той стороны послышался тонкий голос Адольфа, и Эхт слегка шлепнул по собственной щеке, бодрясь. Глаза, конечно, теперь долго будут жутко красными. — Возьмите один из стульев, — едва слышно попросил Вельд, сидящий в левом углу гостиной. Себастьян выполнил просьбу, и крутящийся рядом Адольф уселся на его место быстрее, чем он смог сообразить. Наверное, это было логично — ребенка подобный стул равнял по росту с взрослыми, в то время как другой позволил бы лишь подбородком дотянуться до стола. Кукуруза была вкусная, явно молодая, чуть соленая и даже не переваренная. Мать часто готовила ее по осени, когда все их меню состояло из выращенных в огороде продуктов. Деньги на еду откладывались на зиму, самое тяжелое в финансовом плане время. И все-таки, несмотря на неприятную ассоциацию, Себастьян всегда радовался при одном запахе, и какое-то теплое, далекое чувство разливалось по спине. Ужин помог прийти в себя. Эхт и думать забыл о том, что было не так давно, а только довольно развалился на стуле, попивая сладкий чай и всматриваясь в висящую на противоположной стене картину. Отсюда плохо видно, но, кажется, это был портрет канцлера. — Зачем там Бисмарк? — нахмурился Себастьян, и лежащий в ногах кот заинтересованно поднял голову. — А он дыру в обоях закрывает, — просто ответил Вельд, отодвигая тарелку. — И аккуратней, а то кот Вам руки расцарапает. Мы его обычно по имени зовем только перед едой. — Вы что, назвали кота как… — Эхт поднял вверх указательный палец. — Что за неуважение? — Привык имена давать в честь тех, кого уважаю. Даже если дело касается клички животных, — парировал Рудольф, отхлебывая чай. — У Вас сына Адольф зовут, — выгнул бровь Себастьян, оглянувшись на мальчишку. — А Луи говорит, что это имя великого человека, — оживился тот, тут же смиряемый взглядом отца. — Луи много чего говорит, Дольф, и не всегда это следует повторять. — Он откашлялся. — Здесь не я постарался. Вообще планировал назвать его иначе, но какого уж вручили… — А Вас в честь кого назвали? — закатив глаза, Адольф обратился к Себастьяну. — Так вроде решили уже, что краба, — усмехнулся тот, за что получил легкий пинок по ноге. — Ладно. В честь соседа. Рудольф тихо рассмеялся вслед за ним, и мальчишка в гневном непонимании завертел головой из стороны сторону, так и не дождавшись, что ему кто-нибудь хоть что-то объяснит. — Черт, — спохватился Вельд, поднимаясь с места, — забыл остальные продукты в машине. — Ты запретил выражаться в этом доме, — напомнил Адольф, складывая пустые тарелки в одну кучу и сверху водружая обглоданные початки. — Я тебе запретил, а не себе. — Это нечестно, — крикнул он вслед улизнувшему за дверь отцу и цокнул языком, поворачиваясь к Себастьяну. — А меня заставляет мелочь бросать в банку. Адольф указал на стоящую на подоконнике рядом с пустой птичьей клеткой глубокую круглую прозрачную чашу с приклеенной к стенке вполне ясной надписью. Эхт усмехнулся. Будь такая у него — заполнил бы за один день. — Давай посуду, Умник, — вздохнул он, задвигая стул. — И иди спать, уже поздно, а тебе завтра в школу. — Так Вам тоже. Себастьян хмыкнул. А ведь и правда. Выходной, что ли, под предлогом морального истощения после шока взять?.. Хотя кого ему на замену поставят? Нет, придется выйти. Уставшим и помятым, но выйти. Найти бы утром, что надеть. Лучший костюм лежал в кресле, и его Эхт сунуть в коробку не догадался, а теперь там, наверное, только труха и осталась. Ладно, голову над этим ломать будет завтра. Сейчас хотелось просто лечь.