Город, которого нет на картах

Никого не было на берегу, когда он, потирая глаза, вышел к озеру. Уже хотелось уйти, но Себастьян все равно зачем-то дотащил себя до воды, постоял так немного и пнул лежащий у кромки камень. Ну не зря же просыпался, в конце концов. Одежда небольшой кучкой легла поверх ботинок, и Эхт, зажмурившись, наступил на дно. По ноге тут же скользнула приятная прохлада. Возвращаться к палаткам перехотелось. Единственным источником света сталась луна, выглянувшая из-за немногочисленных облаков. Ее серовато-белый диск рябился по воде среди неярких звезд и верхушек деревьев. Себастьян оттолкнулся от мостика. Первым делом стоило привыкнуть. Вельд не соврал — вода и правда нагрелась, и теперь складывалось ощущение, что на дворе какой-нибудь июль, а вовсе не октябрь. Эхт прикрыл глаза, расслабляясь и дрейфуя по редким волнам. В такое время особо ни о чем не думалось. Приятно было смыть дневной пот, охладиться, отдохнуть в тишине, разбавляемой лишь естественными звуками леса. Опять заухала сова. Где-то вдали по траве пробежала белка. Юркнули в норы полевки. Себастьян нырнул. Дна он давно перестал касаться ногами, оставалось только вертеться в, казалось, бесконечной толще, воображая себя русалкой. Даже в воде Эхт прыснул со смеху. Нет, сравнение близкое, но не то. Крабом. Воображая себя крабом. Осмелев, он стал опускаться глубже, будто стараясь коснуться томящихся внизу ила и камней, и каждый раз выныривал с оглушающим вдохом, стряхивая капли с лица. Метр за метром Себастьян приближался к венчающим озерцо скалам, натыкаясь лишь на мокрый песок. Глаза уже болели. Не стоило так часто открывать их в воде. По большей части Эхту приходилось жмуриться и всплывать наугад. И все-таки мать была права, говоря ему в детстве, что в незнакомых водах глубоко лучше не погружаться. Себастьян вспомнил об этом совершенно внезапно, стоило ноге скользнуть по чему-то мерзкому и склизкому. Он едва не наглотался воды, когда щиколотку пронзила острая боль. Эхт замахал руками, не до конца понимая, что так и не сдвинулся с места. Дернуть ногой было невозможно — при каждом движении ею хотелось завопить во всю глотку. Волной накатившая паника совершенно не помогала. Себастьян, пересилив себя, попытался коснуться пальцами щиколотки, натыкаясь на дерево. К горлу подступила тошнота. К глазам — слезы. Он постарался раздвинуть щель руками, но лишь посадил занозу. В легких уже жгло. Захотелось расплакаться прямо тут, под водой, свернуться калачиком, прижать колени к подбородку и зарыдать навзрыд. Но больше всего Себастьян бы отдал за один-единственный вдох. Мир помутился. Эхт уже не видел ни дна, ни собственных рук. Грудь сдавило так, будто все ребра разом начали постепенно уменьшаться. Он чувствовал, что вот-вот не выдержит и откроет рот, пуская воду в легкие. Даже факт нахождения в озере казался ему ненастоящим. Что-то скользнуло по щеке. Вероятно, он случайно задел ее пальцами в попытке утереть невидимые слезы. Волосы на затылке колыхнулись. Сквозь толщу прорезалась невыносимая боль в щиколотке. Во рту появился медный привкус. На периферии угасающего сознания Себастьяну показалось, что он смог вдохнуть. От дурости этой мысли губы попытались расплыться в глупой улыбке. Не получилось. Наверное, отекло лицо. Перед глазами отчего-то распласталось звездное небо. Луна вполовину зашла за облако. Раздался глухой звук. Щеку свело судорогой. Спину расцарапало. В уши будто свинца залили. В легкие, судя по ощущениям, ртуть. Очередной неясный звук. В этот раз куда более долгий. Себастьян почувствовал, как по языку струится какая-то жидкость, а под рукой образуется лужа. Звуки оказались кашлем. Кашлял он сам, выблевывая воду на траву. На дрожащем плече лежала ладонь, ненадолго исчезнувшая только для того, чтобы откинуть прилипшие к похолодевшему лбу волосы. Эхт задышал. Часто, точно в агонии, заламывая руки, едва ли не извиваясь на земле. С бровей и ресниц капало, мешая разглядеть кучу его собственной одежды в стороне и брошенную на траву бутылку с двумя пластиковыми стаканами. Себастьян перевернулся на спину, уставляясь пустым взглядом вверх. По вискам вниз сиганули слезы. Кто-то аккуратно сжал его руку. Эхт приподнялся, нашарил в пространстве чужие плечи, вцепился в них так, будто до сих пор тонул. Заскулив, он все же разрыдался, мажа пальцами по прилипшей к телу футболке и волосам, карябая шею и тычась носом в ключицы. Наверняка выглядит жалко и отвратительно, но сейчас до этого не было дела. — Я умер? — хаотично зашептал он, прижимаясь лбом к чьей-то широкой груди. — Умер ведь, да? Хоть бы умер… — Это как минимум неблагодарность к моему труду, — тихо, почти истерично засмеялись сверху, приглаживая его волосы. — Все-таки жизнью рисковал. А он тут умирать удумал. Вот не мог попозже утонуть? Только выходные испортил. Себастьян поднял голову, сталкиваясь с затуманенным взглядом синих глаз. Потянулся к смутно знакомому лицу. Поверху ладони легла другая. Ко лбу на мгновение прижались губы в отчаянной попытке успокоить всеми известными способами. — Мне страшно… — Слезы вновь потекли вниз по щекам, оставляя во рту соленый привкус. — Знаю. — Его прижали ближе. — Просто заткнись сейчас. Он послушался, укладывая голову обратно, и зажмурился. Всхлипывания медленно утихали, превращаясь в скулеж. Под ухом замедлялось сердце. Себастьян попытался сосредоточиться на этом ритме, цепляясь за втиснутые в ладонь пальцы. Черт знает, сколько он так сидел. Его аккуратно привалили к небольшому валуну, вытерли лицо, всучили в руки стакан и заставили залпом выпить обжегшую небо хрень. Эхт вновь закашлялся, понимая, что глотнул коньяка. Мир постепенно прояснялся. Рядом сидел по пояс раздетый Рудольф, то и дело припадая к горлышку бутылки, и смотрел на воду с какой-то потаенной ненавистью во взгляде. Себастьян потянул вперед руку, тыкая Вельда в предплечье. Тот обернулся, мягко, подбадривающе ему кивая. — Спасибо, — только и смог выдать Эхт, криво улыбаясь и свободной ладонью мажа по носу. — Поблагодарите тем, что не впадете в состояние шока. — Вельд осторожно отстранил его руку. — Сейчас как себя чувствуете? — Мне показалось, что Вы уже перешли на «ты». — Себастьян поджал ноги к груди, кряхтя от жжения в щиколотке. Просто порез, судя по виду. А ему показалось, что вывернул. Даже кровь уже остановилась. — Это от стресса. Не буду же я обо всей этой вежливой херне заботиться в такие моменты. Рудольф встал и, всучив Эхту бутылку, отошел куда-то в сторону. Отчего-то захотелось рвануть следом, но тут ногу опять пронзила боль, и он остался рыбой раскрывать рот у валуна. — Я, — пришлось сглотнуть, чтобы продолжить, — вроде в порядке уже. В груди до сих пор только больно немного. Он ткнул себе промеж ребер и сморщился. Вельд жестом приказал нагнуться вперед, и через мгновение на плечах оказался плед. Эхт в недоумении изогнул брови. — Я все-таки предполагал культурно провести вечер, — хмыкнул Рудольф, вновь усаживаясь. В этот раз прямо напротив. — А на траве, знаете ли, неудобно. Но я рад, что Вам лучше. Отпейте еще, если хотите. — Он крепкий, — скривился Себастьян, кивая на коньяк, что до сих пор вертел в руках. — Знаю. Люгнер конфисковал его у какого-то отчаянного отца. А я… взял под честное слово себе. — Поэтому так задержались? — Эхт плеснул в стакан Вельда немного, а сам так и остался обнимать бутылку. — Да, — Рудольф опустил взгляд, поджимая губы, — я… мне очень жаль, что так вышло. — Я сам виноват, что полез в воду. — Но ведь это я Вас сюда пригласил. — Бросьте. Они замолчали. Вельд с кряхтеньем глотал алкоголь. Себастьян карябал ногтями по стеклу, то и дело сглатывая и хлюпая носом. Произошедшее все никак не могло улечься в сознании. Он чуть не умер. Правда чуть не умер. И это была уже не глупая авария из-за тупого лося, а настоящие, осязаемые объятья смерти, чья коса промелькнула прямо перед носом. Слезы вновь подступили к глазам, но Эхт заставил себя сдержаться. В истерику впадет потом, когда будет один. На сегодня уже достаточно прилюдных соплей. Он вытянул ноги, едва касаясь ими Рудольфа. Тот уже собирался отсесть, как Эхт неожиданно для себя самого запротестовал. Сейчас хотелось знать, что он не один. — Расскажите о чем-нибудь, — попросил он тихо, устраивая подбородок на горлышке. Вельд, нахмурившись, задумался. — О чем? — Не знаю. Вы всегда тут жили? В Драйтештадте, я имею в виду. — Себастьян опять утер нос, окидывая Рудольфа мутным взглядом из-под опущенных ресниц. — Не всегда. — Он покачал головой и прикончил остатки коньяка в стакане. — Раньше… раньше жил в городе покрупней, когда в авиации служил. Потом, как Адольф родился, переехал сюда. — А где его мама? Вельд странно на него посмотрел, тяжко вздохнул и, жестом затребовав бутылку, плеснул себе еще. Эхт уже хотел извиниться за вопрос, как он заговорил: — Черт знает, в Лондоне, может. Она, как Дольфа мне вручила, почти сразу и уехала. — Себастьян отобрал у него бутылку и продолжил слушать уже с алкоголем. — Так что вот. Я думал, что у нас с ней будет любовь на всю жизнь, а оказалось, что на всю жизнь будет только Адольф. Рудольф криво ухмыльнулся. Эхт чуть толкнул его ногой, будто в своеобразную поддержку. Ненадолго вновь наступила тишина. — А Ваши родители где? — Вельд поднял на него глаза. — Я ни разу не слышал, чтобы Вы звонили хоть кому-нибудь из них. — Отца нет, с матерью не общаюсь. — Себастьян пожал плечами, делая очередной глоток и морщась. — Последний раз видел ее лет семь назад. Я злюсь на нее, наверное, поэтому и не звоню. — Почему злитесь? На секунду они встретились взглядами. Эхт хмыкнул, грустно улыбаясь. Рудольф мимолетно коснулся его икры. — Не знаю. Просто… просто злюсь. Из-за детства, наверное. Я никогда… знаете, я никогда не чувствовал того, что должны чувствовать дети к матерям. Ну, да, она типа мама, но и все. Просто слово. Она была мне не ближе, чем любой другой в семье. А я всегда держался как-то особняком. Особенно после… Себастьян закусил нижнюю губу, мысленно подбирая слова. Вельд молчал, и он был ему за это до крайности благодарен. — Знаете, я никогда не был глупым ребенком, но почему-то решил, что тащиться в старое заброшенное здание — это забавно, — произнес Эхт будничным тоном, будто то, что он говорил — само собой разумеющееся. — Оно было таким старым, до сих пор помню… Почти в землю вросло, перекосилось, некоторые доски сгнили, стекла из окон вывалились, и нужно было быть аккуратным, когда под ними проходишь, потому что осколки на траве валялись. Он сглотнул, затем хлебнул еще коньяка и уставился прямо на Рудольфа, будто убеждая себя, что ничего плохого здесь ему не грозит. На удивление, долго убеждать не пришлось. Себастьян даже усмехнулся этой мысли. — Было уже поздно, лето, кажется, к тому времени стемнело. Я никого не предупредил, куда иду. Это было обычным делом, никто и не спрашивал. Мама уже ушла на работу. Бабушка, вроде как, тоже. Дед засыпал очень рано, можно было хоть до утра гулять. Ну вот я и… Там никого не было. В доме, я имею в виду. Я пошатался по второму этажу, а потом спустился в гостиную. Там был старый камин с такой… витиеватой, что ли, задвижкой, и я присел его рассмотреть, потому что мне показалось, что за ним что-то блестит, а потом… Он влил слишком много коньяка и, думая, что сейчас обязательно закашляется, подавился воздухом. Вельд, кажущийся до этого каким-то сонным, мгновенно вскочил и оказался рядом, будто боясь, что Себастьян опять начнет задыхаться. Содрогнувшись всем телом он, неосознанно цепляясь за чужие пальцы, продолжил уже шепотом: — Доски заскрипели, и я хотел обернуться, но удар по затылку был таким сильным, что я свалился боком на пол. — Эхт быстро утер нос, смаргивая первые слезы. — Он мне… — приставил ладонь к груди, — сапог сюда поставил. А я с детства на самом деле пугливый был, так что… Себастьян втиснул бутылку между их с Вельдом ногами, укусил себя за сгиб указательного пальца, нервным движением пригладил волосы, вновь мазнул по носу и задышал чаще, точно после долгого бега. — Помню, что футболка порвалась, и что было очень больно от заноз. Там как в тумане, на самом деле. Он меня в доски почти впечатал, а сам… — Вы не должны… — попытался прервать Рудольф, но Себастьян быстро замотал головой, не давая ему договорить. — Нет-нет-нет. Молчите. — Он его же рукой, что до сих пор сжимал в своей, шибанул его по бедру. — Он ударил ремнем по ляжке, я хорошо помню, там бляха была очень большая, шрам остался. А потом… Эхт закачался, точно в трансе, кусая губы, и Вельд, не выдержав, шлепнул его по щеке. Дернувшись, Себастьян повернулся, в недоумении скользя по нему взглядом, будто в первый раз видел. — Я выбил ему коленную чашечку. — Бесцветным голосом сказал он и, вывернувшись, ткнул Рудольфа указательным пальцем в солнечное сплетение. — Он только отошел, а я брыкнулся. Случайно попал, на самом деле. Трижды чуть не упал, пока пытался подняться, а он отшатнулся, врезался в окно. Почти вывалился. И, кажется, порезал руку. По крайне мере, отчего-то сильно кричал. Я по пути врезался в косяк, опять чуть не упал, потом скатился по крылечной лестнице на улицу. Он побежал следом, что-то орал — я не знал языка, но звучало грубо, как будто собачий лай. Из-за колена, наверное, он догнать не смог. Там рядом еще речка небольшая была, можно было перейти, но меня чуть течением унесло. Так он из виду меня и потерял. — Как Вы выбрались из воды? — Вельд аккуратно высвободил руку и, точно зашуганного зверька, приобнял Себастьяна за плечи. Тот вместо того, чтобы привычно дернуться, послушно устроил голову у него на груди, пустым взглядом следя за ползущим по травинке жуком. — Там очень много валунов было, я в один из них врезался. Ребро, вроде как, сломал. Там уже не до того было, главное — хоть до дома добежать. — Добежали? — Иначе я бы сейчас здесь не сидел. Повисла долгая немая пауза. Эхт тихо, не всхлипывая, плакал без слез, чувствуя, как по телу временами пробегает дрожь. В этот раз рассказывать было легче, чем психиатру, да и не так стыдно. Себастьян даже мог бы сказать, что горд собой, если бы не острое желание забраться куда-нибудь в теплый угол и поскорей забыться сном. Однако в этот момент единственным таким углом был Рудольф, иногда ерошащий его по волосам или хлопающий по спине. Он ничего не говорил, и это казалось самый правильным решением. — Меня стало бесить, когда меня трогают, — неожиданно сказал Эхт, и тут же, будто опровергая собственные слова, прижался к Вельду ближе. — Особенно когда трогала мама. Она до этого плевать на меня хотела, а тут такая забота. Я почти ударить ее был готов… Не знаю, как описать, но каждый раз, когда ко мне кто-то прикасался, такое ощущение было, что это он. Я из-за этого и не целовался лет так до двадцати — мерзко становилось. — И как избавились? — тихо спросил Рудольф. — Стал целовать женщин, — фыркнул Эхт, жалея, что не может поднять голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Он вполне четко представил, как у Вельда глаза на лоб полезли. — В смысле?.. — Вы ведь поняли. С женщинами в принципе по-другому оказалось. Не было страха, что они причинят вред. Ну вот и… жил как-то с этим. Такой уровень откровенности Вас устроит? — Я же говорил, что Вы не должны были, если… — начал было Рудольф, но Себастьян прервал: — Я не это спросил, герр Вельд. Тот вздохнул, потер глаза и кивнул. — Устроит. И все-таки Вы могли и не рассказывать. — Помогло это Вам как-то понять «эту мою психологию»? — невпопад спросил Себастьян, чуть отстраняясь и садясь более-менее ровно. — Я бы вполне понял, если бы… — Рудольф потер подбородок. — Сейчас-то Вы почему-то не дергаетесь. — Сам удивляюсь, — кивнул Себастьян. — Наверное от шока. Даже странно. Наутро, должно быть, все будет как обычно. Если я до этого утра доживу, конечно, а то такими темпами… — Ну я же обещал проследить, чтобы Вы не убились. — Вельд улыбнулся, вновь протягивая ему бутылку и стягивая концы сползшего покрывала. Эхт и думать про него забыл. — Уже дважды проследил, между прочим. — К слову… Как Вы вообще догадались, что я тону? — Да тут и гением не нужно быть: Ваша одежда валялась на траве, а Вас нигде не было; тем более погода не ветреная, а на воде были круги; а зная Вашу тягу чем-нибудь себя да покалечить… — Рудольф с многозначительным вздохом развел руками. — Плюс природная интуиция. Себастьян улыбнулся его забавно изогнувшимся бровям, покивал с напускным восхищенным видом и, глотнув еще коньяка, улегся обратно, откидываясь затылком на твердое плечо. Вельд возражать не стал, только отобрал бутылку и уставился в небо, считая звезды. Так прошло пять, десять, пятнадцать минут, наполненных шуршанием лесных жителей и запахами клонящейся к завершению осени. Говорить казалось лишним, хотелось просто помолчать обо всем, и это, думалось Эхту, красноречивее и выразительнее всяких слов. Тишину тоже можно неверно истрактовать, извратить ее по своему желанью; но только не эту. Лунный диск безмятежно плыл по небу, то скрываясь за причудливыми облаками, то появляясь вновь. Взгляд сам собой искал знакомые созвездия, путаясь в количестве будто рассыпанных кем-то разумным огоньков. Себастьяну почему-то пришла мысль о том, что звезды, по сути, — это небесные родинки. От детскости этого сравнения губы тронула легкая, едва заметная и будто бы печальная улыбка. Он явно проводит слишком много времени с Адольфом. Похолодало. Сначала Эхт кутался в плед, прижимаясь к Рудольфу, и лишь по его замерзшим рукам догадался, что нужно поделиться. В другой ситуации ему бы показалось, что момент до абсурдного интимный, но сейчас, после всего произошедшего, о романтике и подобной ей чепухе вспоминалось в последнюю очередь. Ноги щекотала трава. Вот-вот на ней должна была выступить роса, намочив только подсохшую одежду. Себастьян тяжело вздохнул, прикрывая глаза. Хотелось спать. Атмосфера совсем его разморила. Рудольф тоже дышал ровнее, и, чуть подняв подбородок, Эхт заметил, что ресницы его опущены. Усталость накатила сильнее, а в голове будто разлилась тяжесть. В висках мягко пульсировало. Мысли путались. Себастьян зевнул и, моргнув в последний раз, скинул заползшую на плед букашку. Рука почти сразу обмякла, плавно спускаясь вниз. Звуки пропали. Ему ничего не снилось. Может, разве что неясный свет и тепло. Эхт мало крутился, изредка дергая ногами, точно те сводило судорогой, и забавно морщился, глуша похрапывания в чужой шее. Открыть глаза заставил треск веток, разлетевшийся по округе пушечным выстрелом. Себастьян, не шевелясь, нахмурился, чувствуя, как напрягаются мышцы под щекой. К озеру из-за деревьев высыпались те, кого можно было встретить в подобное время в последнюю очередь. Брайт весело замахал обернувшемуся на него Эхту, пока Люгнер, зевая, отряхивал штаны от нацепившейся на них травы. Зорн, пошатываясь, беззастенчиво придерживал за талию Эдель. Последняя, заметив Себастьяна, пьяно засмеялась и постаралась всех в чем-то уверить. В чем именно никто, кроме вздернувшего брови Вольфганга, так и не понял, потому что Вейс абсолютно забыла переключиться на немецкий. — Искренне жаль прерывать ваш soirée romantique {1}, — заулыбалась она, усаживаясь прямо на траву и совершенно не заботясь о судьбе белых, явно дорогих брюк. — Вольф, я правильно сказала? — Безусловно, mon chéri {2}, — с поклоном ответил Зорн, падая рядом. — С каждым днем твой французский все лучше. — И он, галантно поцеловав дамскую ладонь, обратился уже к Рудольфу: — Приятно свидеться. Когда в последний раз мы разговаривали? Кажется, года полтора назад, когда Вы записывали Адольфа на уроки, верно? Совершенно не изменились с тех пор! — Знаете, герр Зорн, я бы предпочел, чтобы тот раз все-таки оставался последним, — отрезал Вельд, оборачиваясь на Эхта и перенимая его улыбку. — Господи, — перебил захлопавшую в ладоши от такого вида Эдель вздохом Люгнер, решивший, что бок Бенедикта — отличная подпорка для спины, — да я каждый раз надеюсь, что наша с ним встреча последняя. — Не могу не согласиться, — закивал Брайт, прикладываясь к фляжке, в которой явно был не чай. — Слушайте вы, deux trous du cul {3}, утром я это вам припомню, — показательно оскорбился Вольфганг, тряся в их сторону пальцем. — Ч… что это значило? — икнув, поинтересовалась Эдель с видом любознательного ученика. — Тебе еще рано знать. — Зорн замахал руками, как делал это обычно, не желая развивать тему. — Обсценная лексика вредна для женских ушей. — Ты посмотри на этого… — фальцетом протянул Брайт и тут же осекся, толкая локтем Люгнера, — как это на его выпендрежном языке? — Vieux pet {4}, — подсказал он, забирая фляжку. — Этот vieux pet еще и сексист! — с восторженно-умным лицом продекламировал Бенедикт и ткнул пальцем в собственное колено, точно то было как минимум дубовым столом. Осознание поспешности этого действия весьма ярко отразилось на его лице. — Вы вообще что здесь делаете? — все-таки решился заговорить Себастьян, поджимая к груди ноги. — Ну как что? Дети легли спать, — принялся объяснять Брайт с таким видом, точно перед ним сидел не самый разумный школьник, — их дети тоже. А нам стало скучно. К тому же костер погас, а Вольф отказался разводить его снова, назвав нас… как там это было, Пауль? — На французском не вспомню, но переводилось примерно как «безрукие идиоты». — Вот! Ужасный человек, отравляет всю коллективную среду своей токсичностью. Уволить бы тебя по-хорошему уже, Вольф, уволить. Зорн в ответ на это только скривился, отвернулся к Вейс, заводя новый, непонятный для остальных разговор, и продолжил изредка хлебать вино из наполовину пустой бутылки. Эдель, временами с интересом поглядывающая в сторону Эхта с Вельдом, к счастью для всех отвечала ему с тем же энтузиазмом. Сонная пелена окончательно спала, и чтобы совсем взбодриться Себастьян глотнул еще коньяка и протянул остатки Рудольфу. Тот, окинув скептическим взглядом собравшуюся перед ними компанию, с радостью прикончил последние капли, довольно кряхтя. Люгнер, распластавшись на траве, пытался как-то реагировать на рассказ болтливого Брайта о планах на рождественские каникулы, то согласно мыча, то вздыхая громче обычного. Этого, казалось, Бенедикту вполне хватало. Или он просто был рад пообщаться с тем, кто не собирался придираться к каждому слову в попытках развести конфликт. — А Вы что будете делать? — склонился к самому уху Себастьяна Рудольф. — Когда? — На рождественских каникулах. Эхт чуть замялся, не зная, что и ответить. В прошлом году он бы сказал, что купит какой-нибудь расшитый пайетками ужасно дорогой костюм и заявится в первый попавшийся приличный клуб, но сейчас у него и мыслей о Рождестве не было. Ответить пришлось честно. — Не знаю, времени еще много, может, успею что-нибудь придумать. — Не случись нашего предыдущего разговора, я бы подумал, что Вы поедете к семье, — хмыкнул Вельд, в задумчивости поджимая нижнюю губу. Себастьян усмехнулся: — Просто признайтесь, что Вам хочется спровадить меня из дома. — Не без этого, конечно, — он успел увернуться от летевшего к плечу кулака, — просто это немного грустно, не находите? — Да нет, в этом году хоть не один праздновать буду, — пожал плечами Себастьян, укладываясь обратно. — Ну, если Вы не против. — Нет, конечно, нет. Адольф будет рад, я думаю. Он Вам и подарок поди уже подобрал. — Ставлю всю свою зарплату на то, что это книжка. — Эхт улыбнулся, вполне явственно представляя, как мальчишка вручает ему перевязанный красной ленточкой увесистый том за авторством какого-нибудь Шиллера. — Кстати, раз уж Вы заговорили о подарках… Что бы Вы хотели? Вельд многозначительно хмыкнул, потер подбородок и, за неимением возможности пожать плечами, на одном из которых улегся Себастьян, развел руками. Да и то только левой, потому что правую Эхт тоже придавил. — Для меня будет подарком, если Вы доживете до Рождества, честно говоря. Ну… или если за Вами не придется опять нырять черт пойми куда. Такое потянете? — Ну не знаю, а это не будет слишком скучным? Есть еще столько вещей, от которых можно умереть… Могу пойти по стихиям: огонь уже был, сегодня вот пережил воду, что там еще осталось? Воздух и земля, кажется? О! Можно совместить. Смотрите, Вы пилот, значит, у Вас есть доступ к самолетам. Логично. — Он отставил вперед указательный палец. — Значит, Вы, пилот с доступом к самолету, берете меня на борт, а я там что-то нажимаю и выпадаю нахрен, после чего умираю от разрыва сердца еще в воздухе, а затем мое бренное тело разбивается о землю. Вот и земля, и воздух. Я все придумал. Ну не гениально ли, а? — Но ведь тогда я не смогу героически Вас спасти, — с наисерьезнейшим лицом возразил Рудольф. — Без этого история любви не сработает. — Черт… — Себастьян в смешливой задумчивости постучал по подбородку. — Тогда не знаю. Придется, видимо, жить без приключений на задницу. Но Вы красный плащ пока не выбрасывайте, а то мало ли, буду я варить какую-нибудь там картошку и решу добавить к ней гарнир в виде себя. — Знаете, герр Эхт, меня в самом деле пугает, что Вы так легко иронизируете над этим, хотя недавно чуть правда не умерли. — Ну, во-первых, все-таки не умер, во-вторых, у меня все еще шок, наверное. Утром в истерике биться буду. А сейчас… ну, не умер и не умер, что бубнить. — Себастьян огляделся. — А почему Вы не говорите, что я к Вам битый час липну? Неудобно же поди. Он уже собирался подняться, но Вельд ощутимо ущипнул его за бок. От неожиданности и внезапного смеха Эхт плюхнулся обратно, в сдающемся жесте выставляя руки. Ясно, значит, не неудобно. — Исключительно в целях безопасности, — уверил его Рудольф, — а то пойдете за вещами, споткнетесь обо что-нибудь или в собственных ногах запутаетесь и все, расшибете затылок. А тут я уже не помощник. Себастьян только открыл рот, чтобы съязвить, как тут же его захлопнул, чувствуя, как от лица отливает краска. Вельд выровнялся, и желваки его заходили ходуном. Люгнер приподнялся, оборачиваясь на вылупившегося в пустоту Брайта. Зорн инстинктивно оттеснил рукой Эдель себе за спину. Не послышалось, стало быть. Собственная шутка про хищников замаячила на горизонте, когда звук, так напугавший всех до этого, повторился. Эхту даже подумалось, что это кто-то решил над ними поиздеваться. Брайт первый в мгновение ока вскочил на ноги и озвучил общую мысль: — Это волк? Это волк. Это волк! Он походил на загнанного в угол кролика, и даже кожа его казалась побелевшей шерсткой. Вольфганг, чье плечо пало жертвой ужаса Бенедикта, трясся в такт его движениям, закатив глаза. — У нас есть несколько складных ножей. Успокойся, — безуспешно попытался образумить он Брайта, пока остальные давили непрошеную улыбку. — О, да, зубочистки против волка — отличная идея. А если их несколько?! Вой, казалось, раздался чуть ближе. Бенедикт пуще прежнего впился в тонкую ткань рубашки крякнувшего от резкой боли Зорна. Краем глаза Себастьян отметил, что свободной рукой Рудольф схватился за бутылку, вероятно намереваясь в случае реальной опасности воспользоваться старым проверенным оружием — розочкой. — А вдруг это не волк? — предположил оставшийся внешне чрезвычайно спокойным Люгнер в попытке угомонить Брайта. — Да, пусть кто-то посмотрит. — Эхту подумалось, что это пищит комар, но все оказалось куда проще — это была Эдель. — Раз Вы такая умная — Вы и идите, — фыркнул Вельд, вздергивая бровь в ответ на гневный взгляд Вольфганга. — Ну уж нет, — тут же спасовала Вейс. — Может… Вот, Вольф, ты же старший, может, сходишь ты? — Да, старых не так жалко, — закивал Брайт и тут же с воплем отшатнулся, потирая ушибленную руку. — За что? — Молодых, знаешь ли, тоже не особо жалеть хочется, — скривился Зорн. — Замечательный коллектив, — саркастично похлопал впервые заговоривший Себастьян, — сработал как швейцарские часы. Сразу видно — команда, друг за друга горой. Он хотел продолжить тираду, как волк завыл в третий раз. Вновь показалось, что тот стал ближе. У Бенедикта натурально подкосились ноги. Рудольф сильнее сжал челюсти, то ли осознанно, то ли нет прикрывая прижавшегося к валуну Эхта корпусом так, будто действительно собирался драться с хищником. — Вольф, — Брайт опять затряс Зорна за плечо, — а нож-то у тебя с собой? — Разумеется, — сглотнул Вольфганг, и Себастьян явственно увидел, как забегали его глаза. Ну кто берет ножи на свидания? Разве что, наверное, Вельд. — Знаешь, Бен, сходи-ка к палаткам, волк, судя по звуку, в другой стороне. — К палаткам? — не понял Брайт, на секунду успокаиваясь. — Да-да, и не возвращайся. — Зорн шлепнул его по ляжке, поторапливая. Бенедикт нерешительно шагнул в сторону деревьев. — Иди с ним, Пауль, а то он тут сейчас всех так накрутит, что мы и при виде зайца от сердечных приступов умрем. Все, кончай мяться как девчонка, марш! Брайт, показательно оскорбившись от устремленных в его сторону насмешливых взглядов, развернулся на пятках и зашагал в лес в гордом одиночестве. Следом за ним все-таки поднялся Люгнер. — Убьется ведь, — в оправдание сказал он, разводя руками, — упадет где-нибудь, да и убьется. — Торжественно вручаю ему свой красный плащ, — шепнул Вельд на ухо Себастьяну, провожая Пауля неясным жестом, а затем уже повернулся в сторону Зорна: — Браво, мой фюрер. — Я достаточно трезвый, чтобы Вас ударить, но достаточно пьяный, чтобы даже не сожалеть об этом утром, — с серьезным лицом покивал Вольфганг, поднимая забытую Бенедиктом флягу и с брезгливостью поднося ее к носу. — Виски? Недурно. — Он отхлебнул, забавно морщась. — Волк вроде заткнулся, поди погнался за какой-нибудь белкой. Вы, господа — я имею в виду Вас, герр Эхт, и Вас, невоспитанный чурбан, — долго собираетесь здесь еще быть? — Хотите продолжить уроки французского? — с издевательской усмешкой поинтересовался Вельд. Вейс в недоумении обернулась на Зорна. — Знаете, а это ведь не я сижу в полуголом виде в обнимку с другим полуголым человеком, — в ответ подчеркнуто вежливо улыбнулся тот. — Но вы тут, разумеется, занимались… скажем, испанским. — Cabrón {5}, — фыркнул Рудольф, поднимаясь и галантно подавая руку ошалевшему Себастьяну. — Я тоже достаточно пьян, так что не советую продолжать этот бессмысленный спор, иначе, — он чуть наклонился, понижая голос до угрожающего шепота, — te voy a partir la cara {6}. — И, уже поднимая оставленную чуть дальше заметно подсохшую одежду, напоследок бросил уязвленному Зорну: — Удачи con una dama encantadora {7}. Эхт, так и не вставив ни слова, быстро натянул брюки и, влезая в футболку уже по пути, поспешил за Вельдом. Эдель, как он мог видеть мельком, только по-доброму засмеялась этой перепалке, подбадривающе хлопая Вольфганга по плечу. — Откуда Вы знаете испанский? — А его и не знаю, — хохотнул Рудольф, останавливаясь, чтобы Себастьян смог его нагнать. — Так, выучил пару ругательств. Но рад, если это произвело на Вас впечатление. Хоть раз в жизни пригодилось. — Было круто, — закивал Эхт, широко улыбаясь. — Настолько, э… «круто», что Вы даже заговорили как подросток? — Простите, — он пространно махнул рукой, выглядя до того счастливым, что Рудольф сам невольно заулыбался, — так по-детски обрадовался, когда Вы заткнули Зорна. Был у меня в школе такой учитель, так вот я вплоть до выпуска мечтал ему что-то эдакое сказануть, чтоб он рот-то прикрыл. В общем, считайте, что исполнили мою детскую мечту. — Как много я, однако, для Вас сегодня сделал. До гробовой доски не расплатитесь. — Кстати! — хлопнул себя по лбу Себастьян. — Совсем из головы с этим походом вылетело. Я все хотел Вам предложить вот что: раз уж у меня есть теперь нормальная зарплата, то давайте я буду платить аренду. Ну, за комнату. Немного, конечно, но хоть содержание свое покрою. — Не говорите ерунды, — вдруг посерьезнел Вельд, резко тормозя. Эхт едва не врезался ему в плечо, отвлекшись на развязавшийся шнурок. — Вы окупаетесь тем, что стали покупать продукты. Этого достаточно. — Но нет же, постойте, — Себастьян встал так, чтобы глядеть Рудольфу в лицо, — а как же… другие там бытовые вещи? Я не особо разбираюсь, но тот же стиральный порошок не из ниоткуда берется, например. А счета? За воду, за электричество… — Герр Эхт, — прервали его, — перестаньте. Я не хочу брать за это деньги. Мне неловко. — Мне тоже! Я же должен… хоть что-то делать. Как Вы и говорили, в остальном я бытовой инвалид, практической помощи от меня мало, я декоративный, почти как Бисмарк, только дыру в обоях не прикрываю и палас не деру. Дайте же хоть как-то Вас поблагодарить. — Нет. — И ответ этот был явно окончательным. Себастьян решил, что зайдет со своим предложением позже и с другого бока. Тем временем деревья расступились, и показались безмолвные прямоугольники и круги палаток. Если бы не Вельд, черта с два бы Эхт нашел свою. Ему коротко пожелали спокойной ночи, в тишине вжикнула молния, и осталось только пялиться на постепенно светлеющее небо. Проснется Себастьян явно не в духе. Голова от подкрадывающегося все ближе похмелья начинала болеть уже сейчас.