Город, которого нет на картах

— С каких пор мы празднуем Хэллоуин? Гертвиг, привычно развалившись в самом удобном во всей учительской кресле, закатил глаза. Люгнер, хлебавший чай, поглядывал на выход, в надежде уйти раньше, чем директор озвучит суть просьбы. Брайт с каждой секундой хмурился, понимая, к чему все идет. Эхт делал вид, что занимается чем-то невообразимо важным, читая пятый раз подряд одну и ту же строчку в перевернутой вверх тормашками книге. Только Зорн, скопировав позу оппонента, был готов к длительной борьбе за очередную прибавку к премии или хотя бы два лишних отпускных дня. — С тех пор, как старшие классы стали этого требовать, — наконец выдал Ульрих с таким видом, будто только что поставил шах и мат в шахматной партии. — И что от нас требуется? — не отставал Вольфганг, надменно выгибая бровь. — Вечеринку им организовать? — Проследить, чтобы они не напились, — начал загибать пальцы Гертвиг, — не накурились, не подрались, не решили в пьяном угаре обеспечить школе новых учеников, а если все-таки решили, то не смогли бы, не… — Достаточно, — бесцветным голосом протянул Зорн. — Дайте угадаю — и опять, за неимением других смельчаков в данное время… — Да-да-да, — замахал рукой Ульрих. — И это была не просьба. Вы все тро… э, четверо пойдете на эту вечеринку и будете самыми образцовыми смотрителями. — Я напьюсь, — просто сказал Эхт, хмыкая на устремленные в его сторону удивленные взгляды. — А что? Мне же не сорок, я сам только вчера водку в пунш подливал. — А сегодня уже не даете это делать другим. Даже если напьетесь… пожуйте, что ли, жвачку, чтобы не было запаха, или одеколоном побрызгайтесь. Без разницы, главное, чтобы дети не напились, а не Вы. На этом Себастьян сдался, махнул рукой и, захлопнув книгу, принялся наблюдать за мастерской игрой Зорна на директорских нервах. Несколько дополнительных выходных на рождественских каникулах были обеспечены. До самого Хэллоуина оставалось совсем немного, и Эхт уже предвкушал, как придется пялиться на безвкусно разодетых в каких-нибудь утрированных вампиров, фей и прочую хрень подростков, искренне считающих, что если они напьются не в зале, а в где-нибудь в туалете, то никто, разумеется, не заметит. Совет Гертвига им явно известен не был — даже запах перебить они не пытались. Но помимо школьной была еще и обычная жизнь, протекающая, впрочем, как и всегда. О произошедшем в походе Себастьян с Рудольфом не говорили, хотя прошло уже достаточно времени. Вельд, как и раньше, старался дистанцироваться, лишь изредка разговаривая с Эхтом по утрам за завтраком или в выходные, когда они оба безвылазно сидели дома. Вечером все разбредались по своим углам, поочередно забирая ужин с кухни. Адольф как-то пытался собрать всех вместе, но на третью безуспешную попытку сдался. Иногда, сидя в комнате и бездельничая, Себастьян вспоминал о визитке, что дала Люгнер. С того момента прошел месяц, и с каждым днем думалось, что набрать короткий номер все-таки стоит. Однако заняться этим Эхт собирался уже в новом году, не желая портить приближающиеся каникулы бюрократической возней. Да еще и таскаться по такому морозу… К концу октября совершенно заненастилось, того и гляди должен был пойти снег, но пока желто-бурая листва лишь до самого обеда покрывалась изморозью, тающей скорее от времени, чем от солнца. Деревья совсем облетели, но город на удивление не потерял своих красок: там и тут появились хэллоуинские декорации, заменяющие кустарники; в вазоны вставили искусственные фантастические цветы; голые ветки украсили гирляндами; вдоль стен развесили флажки. Казалось, что живости даже прибавилось. Единственный минус — из-за холодов пришлось раскошеливаться на теплые вещи. А еще Вельд временами ругался себе под нос, что машина плохо заводилась. Несколько раз Эхт по доброте душевной предложил свою, решив, что ему до работы идти всяко меньше, да и не замерзнет. Разбалованный организм его, однако, был другого мнения, и через неделю таких прогулок Себастьян слег с простудой. Гертвиг, скрипя зубами, дал ему пару выходных, пожелав быстрейшего выздоровления и возвращения в школу. Последнее звучало скорее как угроза, и будь Эхт в другом состоянии, наверняка бы заявил об этом директору, а пока, отлеживаясь в постели, он мог лишь нечленораздельно промычать в трубку и поскорей отложить телефон — глаза слезились от любых попыток глянуть в экран или в книгу. Чуткий болезненный обеденный сон его прервал аккуратный стук в дверь, тут же скрипнувшую петлями. Себастьян из-под ресниц пронаблюдал, как на стол ставится тарелка с идущей от нее тонкой витиеватой струйкой пара. Даже сквозь заложенность в носу он почувствовал, как запахло куриным бульоном. Рудольф, кивком попросив разрешения, уселся на край кровати, дождался, пока Эхт выпрямится и окончательно придет в себя, и только потом заговорил: — Вы почти не выходите. Собрались помирать с голоду? — Адольф дома, не хочу его заразить. — Себастьян потер виски, отозвавшиеся пульсирующей болью. Таблетки, принятые утром, мало помогали. Он шмыгнул носом, надеясь, что из него не потечет вода. Хотя бы сейчас. — Вам бы тоже не следовало так наведываться. — Кто-то же должен быть сиделкой. Поешьте, станет лучше. Если потом захотите — сделаю Вам чай с медом. Луи все равно всучил две банки, а я теперь не знаю, куда их девать. У меня-то аллергия. — А этот Луи кто-то вроде местного мецената? Эхт мутным взглядом оценил расстояние от постели до стола. Рукой не дотянется. А супа с каждой секундой хотелось все больше. Он не ел со вчерашнего вечера, да и тогда перебился лежавшей ближе всего в холодильнике котлетой, не потрудившись ее даже разогреть. Вельд, посмотрев сначала на Себастьяна, а затем на суп, поднялся и вручил тарелку в руки, попутно отвечая: — Друг мой, Вы его уже видели, вроде как. На ферме у одного из выездов из города живет. — А-а, — хрипло протянул Эхт, перемешивая вермишель, — знаю. Молоко у него покупал, когда машина навернулась. — Он схлебал две ложки и довольно отдышался, безуспешно пытаясь вдохнуть носом. — А от чая с медом я бы не отказался, честно говоря. С детства люблю. Не повезло Вам с аллергией. — Да… — Рудольф в задумчивости поджал нижнюю губу, и брови его больше обычного сгустились у переносицы. — Сделаю тогда Вам чай, как доедите. — А Вы что, так и будете сидеть со мной? — Себастьян вымученно улыбнулся, чувствуя, как косит левый уголок губ. — Не то чтобы я против, просто в тишине неловко как-то, а Вы не из тех, кто болтать любит. — С чего Вы это взяли? — усмехнулся Вельд, садясь так, чтобы привалиться спиной к стене. И даже при этом ноги его лишь немного не доставали до пола. Ростом он вышел куда больше Эхта. Хотя тому казалось, что больше уже и некуда. — Ну так… Вы почти не разговариваете со мной последний месяц. — А Вы со мной разве разговариваете? — Он выгнул бровь. — Вы что же, принципиальная барышня какая-то, раз я в Вашем понимании первый шаг делать должен? Себастьян по-детски надул щеки, кивая. Он и впрямь не пытался завести разговор с Вельдом, хоть и делал это из-за его хмурости и внешней враждебности. Так он ему, впрочем, и сказал. — Внешняя враждебность? — для вида нахмурился Рудольф, качая головой. — Ну знаете, всяко лучше Вашей наигранной раскованности. — Я почти обиделся, — цокнул Эхт, отправляя в рот последнюю ложку супа и прижимая бортик тарелки к губам. — И все-таки… что у Вас, не знаю, новенького? А то сижу тут, как в тюрьме, даже с внешним миром связаться не могу. — Телефон Вам на что? — От него глаза болят. — Он отмахнулся. — Расскажите что-нибудь. — Ну… — Вельд, вздыхая, пожал плечами, — даже не знаю. Что бы Вам хотелось услышать? — Почему Вы ушли из авиации? — Себастьян спросил первое, что пришло на ум, и тут же пожалел, потому что Рудольф посмурнел, и желваки на его лице напряглись. — Ладно, извините, я… — Нет. — Вельд кашлянул. — Я расскажу, раз Вы… тоже мне рассказали. — Он покивал своим мыслям и, потерев лоб, заговорил: — Я, вообще-то, уходил уже не из военной авиации, а из гражданской. Эм… работал пилотом в Берлине при… определенных людях. Частные рейсы и все такое. Зарплата была такой, что я, наверное, в то время был чем-то похож на Вас, разве что без, — он помахал рукой, — этих Ваших дешевых попыток казаться как можно богаче за счет несуразной одежды и прочих вещей. — Нормальные вещи, — искренне оскорбился Себастьян, за что получил несильный шлепок по колену. Обиженно высунув язык, он поерзал и всем видом дал понять, что готов слушать дальше. — В общем, возил я разных… достоуважаемых личностей, все было вроде как нормально, а потом… — Вельд похрустел шеей и почесал бровь. — Один коллега по работе заболел, и меня попросили выйти вместо него. Рейс был очень важный, летела канцлер, а с ней туча помощников, некоторые из которых остались на борту, пока… ну, пока она делала свои эти политические дела; я в это не лезу и лезть никогда не собирался, так что мало представляю, чем там обычно канцлеры занимаются. Так вот, остались эти помощники на борту, а я, очевидно, не всегда в своей кабине сижу, ну и… вышел, на свою беду. — Что-то там случилось? Ну, на борту, — в нетерпении перебил Эхт, подползая чуть ближе и складывая ноги по-турецки. — Нет, если Вы имеете в виду что-то масштабное. — Рудольф поджал колено и пересел так, чтобы не касаться Себастьяна. — Это вообще предыстория. Если коротко… одна из этих помощниц через год вручила мне Адольфа и была такова. — Не-е-т, — разинул рот Эхт, округляя глаза. — Это ж как в сериале. — Могу Вас уверить, что я бы предпочел, будь это и впрямь сериалом, потому что потом меня обвинили в нарушении этики и… скажем, культурно попросили на выход. Да я бы и сам ушел, знаете, после такого. Так что вот Вам мой совет — не связывайтесь с политиками, они через Вас перешагнут и забудут. — Вельд легко ткнул его в ногу, грустно улыбаясь. — Но Вы же говорили, что она — ну, мать Адольфа — в Лондоне. — Ну да, они же постоянно с какими-нибудь делами по свету носятся. Черт знает, где она сейчас. Про Лондон я навскидку сказал. — Зачем уходить из профессии из-за одной женщины? — нахмурился Себастьян, не до конца понимая всей ситуации. — Вас бы, я думаю, взяли бы куда-нибудь еще. В ту же военную авиацию обратно. — Взяли бы, — кивнул Рудольф и ответил совсем просто: — Но я не пошел. — Почему? — Потому что с тех пор все, что связано с самолетами, напоминало мне о… — он вновь махнул рукой, — ладно, не важно, как ее звали. — Но ведь Вы сказали, что у вас был только год! — Себастьян искренне недоумевал, как можно было оставить перспективную карьеру из-за какой-то женщины. — Как возможно за год так к кому-то привязаться?.. — Вы определенно не любили, герр Эхт, — безрадостно усмехнулся Рудольф, — иначе понимали бы, как это все работает. — Зачем вообще кого-то любить? Сплошная морока. — Эхт поморщился, складывая руки на груди. Вельд кивнул. — Не могу не согласиться. Повисла немая пауза. Себастьян задумчиво жевал нижнюю губу, пока Рудольф разглядывал водруженную на противоположную стену картину. Ее Эхт купил не так давно, забредя в кабинет Зорна. Сумму отдал чисто символическую, да и то еле впихнул, чувствуя себя до жути неловко. Вольфганг вообще сначала его уверял, что рисунки не его, а просто так лежат на видном месте, а потом долго рассказывал о том, что это далеко не самое лучшее и даже не самое приличное из его работ. Тем не менее, теперь в комнате красовался горный пейзаж с крупными эдельвейсами. — А Адольф знает? — неожиданно спросил Себастьян. Вельд покачал головой. — Почему? — Он мать-то и не помнит, — фыркнул Рудольф, переводя взгляд на Эхта. — Зачем ему лишняя информация? Ладно бы спрашивал, а так… Если уж не интересуется, то и рассказывать нет смысла. Звучало логично. Спорить Себастьян не стал. Еще немного помолчав, Вельд поднялся, забрал у него тарелку и, остановившись у самых дверей, произнес: — Выздоравливайте быстрее, а то Гертвиг Вас живьем съест. — Он уже дернул ручку, как Эхт, улегшись в кровать, его окликнул: — А в лоб поцеловать? — А Вы в покойники заделались? — Оба они чуть усмехнулись. — Кажется, кто-то пообещал мне дожить до Рождества. — Вот из вредности помру. Ответ раздался уже с лестницы: — Я принесу чай и вылью его Вам в лицо за такие слова, герр Эхт! Через три дня он поправился, и все вновь выстроилось привычным чередом. Пришлось в удвоенном темпе наверстывать с детьми пропущенные темы, и давалось это труднее обычного — в преддверье пусть и коротких, но все-таки каникул все совершенно расслабились и витали в облаках, думая об экономике в последнюю очередь. Себастьян и сам бы был рад сосредоточиться на отдыхе без соплей и кашля, но работа есть работа. Хэллоуинский праздник приблизился впритык, и все школьные коридоры к тому времени пестрили пресловутыми рисунками тыкв, призраков и паутин, а гомон стал громче обычного раза в два. Эхт уже был готов поторапливать стрелки часов, лишь бы октябрь скорей закончился, и вся эта свистопляска прекратилась. Хотя там и Рождество было близко, а это еще больше мороки. В нужный день Себастьян припарковался на удивительно забитой стоянке и, застегнув пуговицу на полосатом пиджаке, абсолютно случайным образом обнаруженном в местном магазине, и поправив бабочку, шагнул ко входу, по пути проверяя целостность нарисованных тонких черных усов. Для полноты образа пришлось раскошелиться на временную краску и лак для волос. Впрочем, все затраты окупились, стоило взглянуть на себя в зеркало. Жаль, что не успел покрасоваться перед Вельдами до того, как ушел. Даже в коридоре была слышна музыка, доносящаяся из открытых дверей спортивного зала, наспех переоборудованного под целый танцпол, если так еще, конечно, выражались в нынешнее время. Эхт ненадолго остановился, привыкая к громким звукам, и только потом втащил себя внутрь. Людей было больше, чем он ожидал. Очень сильно больше. Раза эдак в три. Подавив тяжелый вздох, Себастьян прошелся вдоль столов с закусками и напитками, ловя на себе заинтересованные взгляды, и постарался сразу отметить расположение колонок, чтобы ни за что к ним не подходить. Так бы он и шатался, не окликни его широкого вида вампир, под толстым гримом которого Эхт еле рассмотрел Брайта. — Даже клыки надели, — одобрительно покивал Себастьян, оглядывая бордовый камзол, наполовину скрытый плащом. — А Вы-то как вырядились! — похлопал его по плечу Бенедикт. — И не узнал бы, не броди Вы как неприкаянный. Волосы прям по-настоящему покрасили? — Ну как сказать… надеюсь, что раз на пятый смоется. Эхт уже хотел продолжить разговор, как Брайт, заметив кого-то в противоположной стороне, поспешил, извинившись, ретироваться. Как мог с усмешкой пронаблюдать Себастьян, дело было в попытке подлить спиртного в пунш. Нестареющая классика. Однако он вновь остался в гордом одиночестве. Вокруг толпились разнообразные женщины-кошки, монашки, рыцари, пираты, нечисть и герои фильмов, танцующие под малоприятную музыку, больно бьющую по ушам. Среди такого сборища Эхт случайно увидел Люгнера — тот никак не приоделся, а только сверлил крутящихся у диджейского пульта детей взглядом так, будто те по крайней мере кого-то убили. Зорна на удивление нигде видно не было. Подумать, однако, Себастьян об этом не успел, потому что на очередном круге его поймали за руку, царапнув глидерным браслетом, и отвели чуть в сторону. От мельтешения разноцветных ламп зарябило в глазах, и Эхт не сразу рассмотрел, что за запястье его держит высокая длинноволосая девушка, одетая в облегающее черное платье. Быстро скользнув взглядом по накрашенным красным губам и обильным теням на веках, Себастьян догадался. — Других Гомесов не нашлось, полагаю, — мягко высвобождая руку, улыбнулся он. — Нет, ты один-единственный, — ответила ему тем же девушка, откидывая волосы с плеч. — Даже удивлена, что вообще нашелся. В наше время никто не смотрит старые фильмы. — Она чуть приподнялась на цыпочках, чтобы ее было слышно. Эхт в свою очередь наклонился. — Ты, кстати, из какого класса? — Ну, — Себастьян замялся, нервно усмехаясь, — из рабочего, думаю. — О, круто, — девушка со смехом легонько толкнула его в грудь, — как ты смог найти работу в этой дыре? Я сколько смотрела — везде только после совершеннолетия берут. — Чудо, наверное, — откашлялся Эхт, с каждой секундой напрягаясь все больше. — Я, кстати, Николь. — Он думал, что ему пожмут руку, но девушка вместо этого бесцеремонно его обняла, обдав смесью духов и дешевого алкоголя. — А ты? — Себастьян. — Он попытался отстраниться, но ладонь его вновь схватили и сжали крепче. — Классное имя, Себ. Ты ведь не против, если я буду звать тебя Себ? — Не дождавшись ответа, Николь потащила его ближе к центру, туда, где скопилось больше всего народу. — А теперь ты обязан со мной потанцевать. Тяжко вздохнув, Эхт уступил, надеясь, что утром не развалится от такого количества телодвижений. Ему даже в какой-то мере льстило, что его приняли за школьника, хотя тут явно не обошлось без полутьмы и банального опьянения. Он думал, что отделается от Николь минут через десять или максимум через пятнадцать, но вот, полчаса спустя, он слушал монолог о несправедливости учителей и мысленно молился, чтобы там не всплыло его имя, потому что в таком случае от язвительного комментария он бы не удержался. Затем его пытались напоить дурно пахнущим вином и после вежливого отказа вновь потащили танцевать. И тут Себастьян чувствовал себя далеко не Аддамсом, а Цезарем, пытаясь делать несколько дел одновременно: не блевать от музыки, поддерживать нелепый разговор ни о чем, краем глаза посматривать на столпившихся у столов подростков и, в общем-то, танцевать. Последнее давалось, стоит сказать, хуже всего прочего. Веселиться не получалось. Эхт все думал о том, что ему скажут коллеги, когда поймут, что остались только втроем. Хотя в какой-то мере он все-таки выполнял свою работу — присматривал за пьяными детьми. В единичном, правда, экземпляре, но хоть что-то. Второй причиной его напряжения была жмущаяся все ближе Николь. Как бы Себастьян ни отстранялся, говоря что-то вразумительное, ее это не останавливало. Дошло до того, что раз в определенный отрезок времени приходилось выдумывать новую причину, по которой он так резво отворачивается от поцелуя. — Слушай, я думаю, нам лучше вернуться, — запротестовал Эхт, когда его вытащили в коридор. — Да ладно тебе, все равно никто не заметит, — с улыбкой отмахнулась Николь, дергая ручку первого попавшегося кабинета. С каким-то отрезвляющим ужасом Себастьян понял, что это его собственный. — Ломаешься, как будто в первый раз. И вообще-то знаешь, это я должна всячески тебя отталкивать, а не наоборот. Николь уселась на учительский стол, закинув ногу на ногу, и отбросила край платья, кокетливо оголив бедро. Эхт замер, оглядываясь на дверь в спортзал. Музыка и не думала стихать, а наружу никто не выходил. На помощь надеяться не приходилось. — Нет, правда, в первый раз? — девушка засмеялась, жестом подзывая его ближе. — Нет, — твердо ответил Себастьян, останавливаясь в паре шагов. — Но лучше перестать. — Почему? — справедливо удивилась Николь, пытаясь поддеть острым носком туфли подол его пиджака. — Ну как бы, — Эхт указал на свое лицо, — все еще нет? Ты не пила последние минут сорок, должна же была протрезветь. Николь цокнула языком, закатила глаза и быстро окинула его взглядом, надув пухлые губы. Первые секунд десять она молчала, а потом, резко выпрямившись, побелела как бумажный лист. — Все? — Себастьян облегченно выдохнул. — Заканчивай цирк, слезай со стола. — Почему Вы сразу не сказали? — тут же затараторила девушка, приводя платье в приличный вид. — А я и сказал, вообще-то. Ты не поняла. — Эхт устало потер брови, надеясь, что на пальцах не останется черной краски. — Иди обратно, я ничего не расскажу. Ну и ты, разумеется, тоже, а то вся старшая школа по понятным причинам не получит аттестацию по экономике в конце года. И не пей там больше! Николь что-то нечленораздельно промычала и поспешила затеряться в толпе. Себастьян со вздохом откинулся на спинку учительского стула и прикрыл глаза. Где-то тут в одном из ящиков лежала небольшая бутылка рома. Он притащил ее не так давно в качестве лекарства от скуки на тот случай, если придется еще раз допоздна сидеть в кабинете. И, как видно, не зря. Стаканов не было, только оставленная со вчерашнего дня кружка с остатками холодного чая на дне, которые Эхт выплеснул в приоткрытое окно. Вообще-то пить нельзя, раз уж за рулем, но сейчас Себастьяна это мало смущало. Все равно тут торчать полночи, еще успеет протрезветь. Язык приятно обожгло. С непривычки Эхт крякнул, жмурясь так сильно, что подступили слезы. Проморгавшись, он сделал второй глоток. В груди ожидаемо разлилось тепло, а по спине вверх скользнул самый настоящий жар. Себастьян потер горло, слизывая остатки алкоголя с губ. Либо не делать таких больших перерывов, либо уж бросать пить насовсем. Он уже закупоривал крышку, как в коридоре раздались шаги, четко различающиеся через музыкальные басы. Эхт повернулся не сразу, а затем резко вздрогнул, скрипя стулом. В дверном проеме, привалившись плечом к косяку, стоял аристократ века эдак восемнадцатого, в обильно напудренном лице которого Себастьян тут же узнал Альфреда. — Что Вы здесь делаете? — первым делом спросил Эхт, захлопывая за ромом дверцу. — Пришел с сестрой на вечеринку, — просто хмыкнул Буби, подходя ближе. — А Вы почему здесь, в кабинете, а не там? — Отошел ненадолго отдохнуть. — Себастьян поднялся, расправляя подол пиджака. Альфред с понимающей улыбкой покачал головой. — Вечеринка в противоположной стороне, если Вы вдруг не заметили. — Заметил. Но еще заметил, как Вы тут с обреченным видом выпиваете. Не угостите, кстати? — Буби шатнулся вперед, и в нос ударил ядреный запах намешенного с чем попало алкоголя. — Нет. — Эхт шагнул назад, упираясь поясницей в стол. — Уходите. — А чего так сразу? — Альфред приблизился еще, и оставалось только брезгливо отклониться. — Давайте поговорим. Как два пьяных одиноких человека… Пересилив себя, Эхт отлип от стола и, тяжело вздохнув, уже открыл рот, готовый гневно что-то возразить, как его бесцеремонно схватили за шею и притянули ближе так, чтобы достать до рта. На долю секунды все замерло, и напротив будто сверкнули голубые глаза. Себастьян так, согнувшись, и застыл, хватаясь за чужие пальцы не в силах их отбросить. Внезапно опьяневший разум явно решил поиздеваться над ним, раз выкинул такой фортель. Меж тем Альфред, заметно осмелев, потянулся к пуговице на пиджаке, вовремя цепляемый за запястье. Эхт с отвращением утер губы, предупредительно толкая Буби к столам так сильно, что тот едва удержался на ногах. Хотелось плеваться, лишь бы избавиться от мерзкого привкуса. Ничего не говоря, Себастьян вылетел из класса, теряясь в чуть поредевшей толпе спортзала. Бегло осматриваясь, Эхт случайно заметил Зорна, что в костюме пастора стоял в компании каких-то девушек, на удивление заинтересованно слушающих его явно длинный монолог. Люгнер сидел на том же месте даже, казалось, не пошевелившись. Брайт, видимо, уравнивая всемирный баланс, потерялся. Себастьян остался декорацией — весьма, впрочем, красивой — торчать у первого попавшегося стола, изредка цокая на попытки достать что-то из нагрудных карманов, но не особо наседал, позволяя детям повеселиться. Далеко не по доброте душевной, конечно. Просто сейчас думалось совсем не о подростках. Этот идиот Альфред совершенно выбил его из колеи своей выходкой. И если это Эхт стерпеть мог, то такую подлянку от собственного же сознания — определенно нет. И ладно бы вспомнился чертов дом и тот ублюдок, но нет, перед глазами до сих пор стоял взявшийся из ниоткуда образ с нахмуренными бровями и вечной усталостью во взгляде. Стоило об этом задуматься, как щеки мгновенно вспыхивали предательским румянцем, который абсолютно точно не должен быть присущ человеку его возраста. И все-таки… Себастьян напряг память, силясь вспомнить все, что изменилось за последнее время. Он ведь, как и прежде, мало общался с Вельдом, хоть с неделю назад, после болезни, и стал ежедневно видеться с ним за ужином, избавившись от бумажек; но и тогда беседы состояли в основном из обсуждений новостей или меню на следующие дни. А позавчера Рудольф учил его готовить фаршированный картофель. Эхт хорошо это запомнил, потому что до сих пор на большом пальце левой руки таскал пластырь, прикрывающий порез, заработанный в попытках почистить ту самую злосчастную картошку. Вельд еще сказал, что останется шрам, когда обрабатывал рану. Себастьян шипел и морщился, сжимая перепачканную собственной кровью салфетку, и послушно держал ладонь в чужих руках, стараясь не смотреть на покрасневший срез в миллиметр длиной на самом сгибе. Вот оно! Эхт даже подался вперед, чем немало удивил шарахнувшихся в сторону десятиклассников. Тогда, порезавшись, он под холодной водой держал руку, а затем без раздумий подал ее, когда приказали. У Себастьяна забегали глаза, будто он и сейчас стоял на кухне, глядя на всю сцену со стороны. Вот он подал руку, а вот терпеливо принялся ждать. И все. Ну, может, отпустил пару шуток, разряжая обстановку, но… — Почему ты не дернулся? — шепотом спросил Эхт у пустоты, игнорируя устремленные на себя непонимающие взгляды из толпы. — Ты ведь должен был дернуться. Зачем вообще было просить о помощи Вельда? Он что, не мог справиться сам? Взрослый парень, робеющий при виде пореза? Даже звучит глупо. Себастьян схватил себя за руку, потирая шершавый пластырь, и прикусил нижнюю губу, вновь устремляя взгляд в пустоту. Все-таки дернулся — тогда, когда нож саданул по пальцу. А потом успокоился, как бывало обычно после кошмара или непрошенного чужого прикосновения. Он не успел на этом сосредоточиться, потому что Рудольф назвал его великовозрастным ребенком и пришлось упражняться в красноречии того толка, которым на словесно-законодательном уровне в их доме запрещено было пользоваться Адольфу. Тот случай забылся, совершенно вылетел из головы, и напомнил о нем только чертов пластырь. Себастьян медленно вернулся назад, к стене, и прижимался к ней похолодевшей спиной. Он был далеко не таким глупым, каким казался временами из-за банального неумения держаться в обществе, так что с легкостью догадался, в чем именно дело. Ему мало кто нравился. Особенно в романтическом плане, потому что женщины, с которыми он встречался раньше, привлекали лишь красивым лицом, манерами, деньгами и… прочим, более очевидным. Мужчины же… Они привлекали только в теории, да и то в тех случаях, когда были в каких-либо физических аспектах слабее. Вельд под эти критерии определенно не подходил: он был выше, шире в плечах, более крепкий, натренированный работой в мастерской, где явно не просиживал штаны на протяжении нескольких лет, как то делал Себастьян. А потому… Эхт нервно прошелся вдоль стола, конфисковал у первого попавшегося паренька фляжку с, судя по мерзкому привкусу, виски и продолжил наворачивать круги. Испытать симпатию впервые за долгое время — и так неудачно выбрать, к кому именно. Только он мог так проколоться. — Сам виноват, — бурчал Себастьян себе под нос, глотая алкоголь, — нечего было постоянно меня спасать. Идиот. Он не сомневался, что дело было именно в этом. С чего бы еще ему тогда не дергаться рядом с Вельдом, раз не от полной уверенности в том, что тот не просто не причинит вреда, а даже напротив? Этот придурок только и делал, что не давал Эхту наконец встретиться с апостолом Петром. Ладно единожды, после пожара, тогда Себастьян мало понимал, что вообще происходит, так потом Рудольф продолжил геройствовать в походе, да и дома из раза в раз то отдергивал его от брызгающего со сковороды масла, то выравнивал кастрюлю, не давая кипятку разлиться на ноги, то предупреждал об опасно приближающемуся к пальцам ноже, то хватал Эхта, когда тот запутывался в собственных ногах и летел виском прямиком на угол стола или тумбы; и еще много, очень много бытовых вещей, которые постепенно закреплялись в сознании как гарант безопасности. Себастьян резким движением опрокинул последние капли в рот. Хватит на этом. Понятно уже, что влип. Наутро будет думать, что с этим делать, а сейчас бы не свалиться по пути к задвинутым к стенам стульям. Домой, видимо, придется идти пешком. Опять заболеет. Сегодня холоднее обычного, даже сантиметровый слой поспешно растаявшего к обеду снега с утра на траве лежал. Шел двенадцатый час ночи, когда Эхт потерял всякую надежду заснуть дома. А в сон уже клонило с завидной регулярностью, и окончательно вырубиться не давала только громкая музыка, ставшая к этому времени поспокойнее. Детей оставалось немного, и каждого Себастьян мысленно умолял поскорей уйти. Работало весьма скверно. — Идите, — сжалился над ним Люгнер, с полчаса назад перебравшийся в противоположный угол. — С остальным явно сами справимся, а Вы уже носом клюете. — Уверены? — скорее из вежливости спросил Эхт, поправляя пиджак. Пауль кивнул. Спорить, очевидно, не хотелось. Себастьян минут пять просидел в машине, глупо глядя на горящие в темноте значки на приборной панели. Дорога в принципе не мутилась, а ехать было десять минут… Уверив себя, что не разобьется и не наткнется на полицейских, Эхт повернул ключ, на пару секунд оглушенный ревом мотора. Как-то быстро привык он к долгожданной тишине.