Город, которого нет на картах

Ноябрь выдался… странным. Другого слова Эхт и подобрать не мог, временами задумываясь о том, в какую неожиданную сторону вывернулась его жизнь. Он, никогда не считавший себя семейным человеком, теперь был вынужден переквалифицироваться из личного водителя Адольфа в более-менее приличную смесь друга, мачехи и учителя — смотря что требовалось по ситуации. А требовалось в принципе часто. Чем ближе становилось Рождество, тем чаще Рудольф пропадал на работе, вынужденный справляться с потоком вышедших в отпуска туристов или явно сумасшедших приезжих из соседних городов, посчитавших необходимым срочно поглядеть на виды заснеженных Берлина, леса, полей, любых попавшихся населенных пунктов (нужное обычно подчеркивалось), и все это желательно с долгим уроком истории от экскурсовода. Теперь Себастьян в полной мере осознал, почему мальчишка прицепился к нему тогда в библиотеке — он, сидя вот так, безвылазно, дома один, тоже бы к первым встречным приставал, лишь бы чуть-чуть поговорить. К десятым числам все того же ноября Эхт, пошатавшись вверх-вниз по лестнице в раздумьях, все-таки перетащил часть вещей в шкаф Рудольфа, убедив себя, что этого достаточно, чтобы не показаться слишком уж воодушевленным по этому поводу. Даже мыться и чистить зубы он продолжил в своей комнате, решив никого не смущать. Продлилось, это, правда, от силы дня три, потому что вскоре баночки с шампунем и гелем чудесным образом перекочевали в соседнюю ванную, а похожий на термос стакан с щеткой и бритвенным станком и вовсе пропал. Намек был ясен. Первое время было до жути необычно засыпать с кем-то под боком, но Себастьян как-то уж слишком быстро, как однажды с издевательской усмешкой заметил Вельд, попривык, постоянно к утру почти впечатываясь в чужую спину в попытках согреться. Все-таки прав был Рудольф, говоря, что с окна вечно тянет. Даже огромное стеганое одеяло не спасало. Особенно когда ударили первые серьезные морозы. Эхта по-прежнему иногда мучили кошмары. Сперва Вельд терялся, стараясь не трогать его, пока не придет в себя, но затем, то ли устав, то ли разозлившись, начал с ним разговаривать. Прежде это были неловкие попытки успокоить, а потом он, наверное, начитавшись психологических форумов в интернете, стал приносить ему воды, подбирать нужные, работающие фразы, сидеть рядом до тех пор, пока Себастьян не уснет вновь. Временами Эхт забывал, что они знакомы лишь без копеек три месяца. — У меня есть предложение, — сказал однажды Рудольф, усаживаясь в кресло. — А кольцо где? — отвлекся от книги Эхт, осклабившись. — Без кольца не соглашусь. Вельд, сопя, смерил его недовольным взглядом. Развалившийся рядом с Себастьяном на диване Адольф заинтересованно навострил уши, отвлекаясь от поглаживания кота. — До кольца пока не дослужился. — Рудольф откинулся на спинку, цепляя руки в замок и закидывая ногу на ногу. Эхт уже хотел выдать что-нибудь язвительно-оскорбительное про его офицерские замашки, как он заговорил вновь: — Давай съездим кое-куда на рождественские каникулы. Не прям на Рождество, тут ты точно откажешься, но хотя бы на пару дней. Адольф, пугая тут же с возмущенным мяуканьем удравшего на кухню Бисмарка, резво вскочил с места. Ему было как-то все равно на то, куда ехать, потому что прельщала скорее сама возможность путешествия. Себастьян же только скептично повел бровью, откладывая книгу. Казалось, он уже догадался, и догадка эта совершенно не радовала. — Придется ехать на твоей машине, моя-то явно развалится где-то по дороге, но… — Вельд облизнул губы, отвлекаясь на потрескивающие дрова в камине. — Думаю, нам нужно съездить к твоей матери. — Познакомиться хочешь? — брякнул первое, что пришло на ум Эхт, лишь бы не вздрогнуть. Мальчишка рядом восторженно открыл рот. Слышал он краем уха от самого же Себастьяна не так давно про Баварию и теперь жутко хотел там побывать. — Не думаю, что она обрадуется. — Мне, понятное дело, нет, — кивнул Рудольф, — а вот собственному сыну — скорее всего да. — Ага. — Эхт прыснул со смеху, качая головой. — Вот прямо-таки возьмет и обрадуется. Дай бог переночевать позволит, а не сразу за порог выгонит. — Адольф, забавно сведя брови, уставился на него так, что пришлось прикусить язык, чтобы не выдать пришедшую на ум колкость. — Мы можем поговорить об этом позже? — Дольф, — выдержав небольшую паузу, Вельд обратился к сыну, — побудь в своей комнате минут десять. — Но… — Иди. Мальчишка сначала насупился и недовольно запыхтел, но, быстро поняв, что спорить бесполезно, все же поднялся и, нарочито громко топая, вскоре хлопнул дверью. Себастьян, провожая его взглядом, заговаривать первым вовсе не собирался. Рудольф подался вперед, упершись локтями в колени. — Тебе нужно закрыть этот гештальт. — Он смерил фыркнувшего Эхта до того суровым, не терпящим никаких возражений взглядом, что негодование пришлось отложить до лучших времен. — Поговоришь с матерью, выяснишь отношения, может, помиришься, если твое необъятное самолюбие позволит. Иначе будешь жалеть до конца жизни. Копить обиды вредно, особенно в твоем случае. — Скажи честно, на прошлых выходных ты ведь на курсы доморощенных психологов отъезжал, а не по работе, да? — Себастьян закатил глаза, окончательно закрывая книгу и откладывая ее на столик. — А знаешь, хрен с ним, но я хочу сменить специалиста, ты мне не подходишь. — Он замолчал, ожидая, что Рудольф что-то пошутит или хотя бы возразит, но тот и не думал открывать рот, очевидно, бросив все силы на попытки гипноза. — Ну что? Я не хочу ее видеть. Да ладно я, но она-то, может, тоже не хочет, а у меня даже номера ее нет, чтобы позвонить и узнать. Был телефон дедушки, но он записан в книжке, которая, вот же несчастье (хотя для кого как, знаешь ли) сгорела. — У вас был домашний? — наконец спросил Вельд таким тоном, будто Эхт и впрямь был пациентом на приеме у психолога. — Да, наверное. Не знаю. Даже если и был — выбросили, поди, давно. — Номер помнишь? — Смутно. — Вот вспоминай и звони. — Прям сегодня? — Себастьян поморщился. — Да не хочу я никуда ехать, Руди, мне это даром не надо. Только жизнь устаканилась, дай хоть отдохнуть. Вспоминать о матери вообще не хотелось. Эхту было легче делать вид, что ее и вовсе не существует. Каждый раз, стоило о ней подумать, он неизменно приходил к одному и тому же вопросу: что в нем было не так, раз самый (в общественном понимании) родной человек предпочел работу ему? Это было глупо. Он никогда не давал повода назвать себя проблемным ребенком, никогда не озорничал сверх меры, не требовал повышенного внимания или всего того, за что в теории можно было так к нему относиться. А потому вопрос его оставался без ответа, а сам Себастьян весь дальнейший день злился и — не всегда, но часто — напивался. Губы сами собой дрогнули и искривились, как это обычно бывает у людей, готовых заплакать. Лицо Вельда мгновенно смягчилось. Эхт не стал утруждать себя объяснениями, что так он почасту выказывает отвращение. — Правда жаль, что так выходит, но тебе это нужно, — кашлянув, вновь начал Рудольф. — Ты что, оглох там в своем самолете? Или «нет» из принципа пропустил? — На дворе стоял уже поздний вечер, и у Себастьяна совершенно не было сил спорить, но хотя бы возмутиться он счел обязательным. — В конце концов, знаешь, можем просто поехать в Баварию, — полностью пропустив его слова мимо ушей, продолжил Вельд. — Если нас не пустит твоя мать — ладно, проведем несколько дней в Мюнхене, Адольфу там должно понравиться, да и тебе, наверное, тоже. Даже свожу тебя в какой-нибудь тематический бар, если гундеть не будешь. — Нечестно уговаривать меня свиданиями. — А это сработало? — Не надейся. — Эхт поднялся, показательно жеманно отряхнул домашние брюки и, подхватив книгу, двинулся в сторону лестницы, на первых ступенях которой и замер, оборачиваясь: — Я подумаю. Не приставай ко мне с этим. По крайней мере до двадцатых чисел. И он и правда не приставал, предоставляя Себастьяну разобраться самому. Только Адольф временами спрашивал что-то про Баварию, но делал это до того робко, что становилось неловко промолчать. Эхт уже сразу понял, что отказаться он в любом случае не сможет. Но до каникул и Рождества в целом оставалась уйма времени, как минимум наполовину посвященного работе. Пока Вельд выбивал у Флигера недельный отпуск, Себастьян как квочка носился с хвостами учеников, будто его вообще должно было волновать, сдадут ли они экзамены в конце года или нет. Иногда в перерывах между уроками, сидя в кабинете или в учительской, он задумывался о том, как же сильно поменялась жизнь за жалких три месяца, что он провел здесь, в этом городе. Себастьян начал забывать, как вообще тут очутился. Казалось, он всегда тут и был, а те смазавшиеся со временем воспоминания о Берлине — какой-то слишком уж реалистичный сон. Почему-то с мыслью об этом продолжать двигаться дальше было легче. Так Эхт мог не скучать по потерянной роскоши и всем тем избыткам, наполнявшим его дни до злосчастной аварии. В конце концов, это и был его уровень — маленький дом и учительское пособие. Хотя вряд ли Себастьян когда-то представлял целую семью в подарок ко всему этому. Слово «семья» было слишком громким, но другого он подобрать и не старался. Этот воздушный замок, конечно, мог рухнуть в любой момент, и Эхт в мгновение ока оказался бы на улице. Но об этом думать не хотелось. Хотя бы ненадолго Себастьян желал ощутить то, чего был лишен в детстве — того теплого чувства в груди, когда возвращаешься домой, зная, что тебя там ждут, что с самого порога ты не услышишь ругательств, что не будет выволочек, что никто не придерется к тому, как скрипит половица под твоими ногами. Что не захочется развернуться прямо у порога. Обычно, доходя в своих внутренних рассуждениях до такого, Эхт вздрагивал. Все-таки Рудольф прав — пора было дать гною вытечь из раны и перестать мучиться. А для этого нужно поговорить с теми, чьи лица Себастьян с радостью бы вычеркнул из памяти, будь он над ней властен. Наверное, в дни принятия окончательного решения он выглядел слишком уж меланхоличным, потому что Вельд то и дело донимал расспросами о его самочувствии. Эхт только отмахивался. Принимать чужую заботу для него все еще было чем-то необычным, почти странным, хоть виду он часто старался не подавать, боясь, что так только отпугнет. Повелось, что с проблемами он должен справляться самостоятельно. Когда-то Себастьян читал, что такое происходит из-за привитого нежелания оставаться должником, и счел это самой большой глупостью. В его случае все было куда прозаичней. Ему просто никогда не предоставляли выбора. Либо сам, либо никак.В какой-то мере это стало его кредо. Пусть и не всегда работало. Он надеялся, что в Баварии застанет только мать и, если повезет, дедушку. Впервые в жизни Эхт искренне желал, чтобы кто-то оказался мертв. И раскаиваться в этом даже под дулом пистолета он бы отказался. Звонить он не стал. Однажды уже набрал номер, и на том конце раздались гудки, как дрожащая рука сама собой нажала на отбой. Нет. Услышать тот голос сталось бы самой настоящей пыткой. Рождество неумолимо приближалось, и с каждым днем Себастьян чувствовал, как все сильнее щемит под ребрами от волнения. И боль эта была отнюдь не приятной. Сделать бы вид, что ничего этого нет… Был бы один — так бы и поступил. Недели до каникул он считал с разбавленной какой-то злостью радостью. Рудольф успешно перевесил рождественские заказы на коллег, чем немало их, впрочем, обрадовал — праздничные дни считались самыми прибыльными; и теперь уже он принял на себя роль домохозяина, оставив Эхта разбираться с остатками работы. Все-таки возни с бумагами избежать не удалось. Он как раз заполнял очередной документ за чашкой крепкого кофе в учительской, как дверь громко ударилась о стену и на пороге возник взвинченный до невозможности Зорн в круглых черных очках, которые подходили его псевдо-аристократическому образу так же, как корове седло. Не успел Себастьян удивиться, как Вольфганг привалился к подоконнику, резким движением открыл окно, вынул откуда-то из-за недр жилета бело-красную пачку, достал тонкую сигарету и, чиркнув зажигалкой, закурил. — Вы разве?.. — промямлил Эхт, следя за поднимающейся вверх струйкой дыма. — Иногда, — бесцветным голосом ответил Зорн и затянулся так глубоко, что сигарета за пару секунд уменьшилась как минимум вдвое. Выбрасывая короткий бычок в окно, он повернул голову так, что Себастьяну отчетливо стала видна неестественная тень под глазом. Вопрос об очках тут же испарился. И все-таки до жути стало любопытно, что же заставило обычно расслабленного по всем пунктам Вольфганга так рассвирепеть. — Что? — заметив пристальный взгляд, гаркнул Зорн. Эхт, смутившись, отвернулся к документу. — С чего Вы это такой скромный, могли бы и спросить. Вольфганг, по пути вновь доставая пачку, шумно плюхнулся на соседний стул, закидывая ноги на стол. Себастьян оторопел еще больше. Сложилось ощущение, что Зорна на минувших выходных подменили. Ну, или у него к седым волосам начался кризис среднего возраста. Очки Вольфганг небрежно кинул так, что те едва не разбились о кружку. Теперь синяк стал виден совсем отчетливо: темно-фиолетовый, местами красный, похожий на пятно у панды. Зорн с тихим шипением прикоснулся к нему, точно хотел убедиться, что тот не пропал, и сморщил нос. — Так, — Эхт тактично кашлянул, — ударились или подрались? — Да, пал жертвой в баталии с коридорным углом, представляете? — фыркнул Вольфганг, вертя в руках зажигалку. — Подрался, конечно. Еще вчера. Теперь эта хрень, — он вновь дотронулся до синяка, — до конца месяца заживать будет. — А чего подрались? Кто-то перепутал импрессионизм с модернизмом? — Нет, что Вы, это простить можно, а вот назвать супрематизм искусством… — Зорн, положив руку на сердце, нарочито медленно покачал головой. — Ладно, здесь не в картинах дело, а… ну, в таком же, разумеется, прекрасном, но все-таки куда более привычном — женщинах. — Сильный же, однако, удар у фрау Вейс, — театрально ахнул Эхт, отпивая кофе. Вольфганг, не сдержавшись, ощерился, тут же шикая и пальцами оттягивая вниз щеку. — У мужа ее посильней будет. — У бургомистра? Вы что же… — Глаза округлились сами собой. — У нас с Карлом достаточно длинная история отношений, чтобы он мог выразить претензии… так. — Зорн неясно усмехнулся и рывком поднялся, добавляя уже по пути к еще горячему чайнику: — Но Вы этого не слышали, а то разлетится — Ульриха удар хватит. Не то чтобы я переживал, но мало ли, а на похороны скидываться не хочется. Эхт понимающе кивнул. Вольфганг уселся пить чай, изредка доставая пачку и вертя ее в руках, но так и не закуривая в третий раз. Только установившуюся тишину прервал очередной хлопок двери. Вошел Люгнер, молча прошествовал по учительской, плеснул в одноразовый стаканчик воды из кулера и, опускаясь в кресло, устало потер виски. Себастьян уже вернулся к документам и почти закончил, как он заговорил: — Вы что-то решили с домом? — Эхт в недоумении вскинул голову. — Мария просила узнать. У нее Вашего номера нет, а Гертвиг делиться отказался. — Да, решил. — Себастьян помолчал, пожевав нижнюю губу, и наконец произнес: — Не думаю, что я в нем нуждаюсь. — Вельд Вас не гонит? — фыркнул со своего места Зорн. — Удивительно. — И Вы что же… — Пауль вздернул брови, — планируете там и дальше жить? Просто… это как-то странно, не находите? Эхт откровенно замялся, выглядя при этом провинившимся школьником. На него уставились две пары глаз, и захотелось бежать с позором, лишь бы не отвечать на вопрос. Он уже хотел открыть рот, как Вольфганг неожиданно издевательски осклабился и едва сдержал хохот, кусая сгиб указательного пальца. Люгнер перевел взгляд на него, все еще не понимая причину такой реакции. Себастьян закашлялся. Зорн заулыбался еще шире. — Жду приглашения на… ну, не знаю, можно ли вам там по новым законам, но… — он все-таки ехидно захихикал и продолжать не стал, отмахиваясь. Пауль совсем растерялся. Ему и в голову подумать в таком направлении не приходило. — По тем самым новым законам я бы вполне мог Вас засудить, — выдавил из себя Эхт, хохлясь. Вольфганг закивал, не прекращая смеяться. — Вы не подумайте, — наконец он перевел дыхание и попытался вернуть голосу серьезность. Вышло, впрочем, отвратительно, — я не… не против такого, просто, — он подавил очередной приступ смеха, — ну с Вами-то понятно было с самого начала, но Вельд? В голове не укладывается. — Так Вы?.. — начал было Люгнер, но Себастьян его тут же перебил, стукая костяшками по столу: — Да. Все, хватит. Больше не говорим об этом. Он чувствовал себя почти оскорбленным. В каком это таком смысле «понятно было с самого начала»? Да при одном взгляде на этого Зорна тоже можно много чего сказать. Эхт выдохнул. Похрустел шеей. В конце концов, это не ругательство. Нечего так реагировать. Его вполне могли и побить за такое, черт ведь его знает, как до подобных мест дошел прогресс. — У него хотя бы твоих проблем не возникнет, — с улыбкой обратился Вольфганг к цокнувшему Паулю. — Ну, а что? Пусть уж нам всем сегодня неловко будет. — А тебе-то чего неловко? Подумаешь, фингал поставили. Впервые за пятьдесят лет что ли? — Мне еще так черт-те сколько ходить, — Зорн указал на синяк, — а я, между прочим, почти лицом и работаю. Конечно, неловко. — Лучше бы ты мозгами работал. — Люгнер вздохнул и потер бровь. — А моя проблема почти решилась, если уж на то пошло. — Все-таки капитулировал? Так и знал. Надо будет сказать Бену, он мне теперь десятку должен. — Вы что, спорили на это? — Пауль уставился на Вольфганга так, будто пытался прожечь в нем дыру. Себастьян, только хотевший их прервать, притих и принялся делать вид, что увлечен заголовком документа. — Разумеется! Такой повод. — Зорн откинулся на спинку кресла, разводя руками. — Отлично, тогда можешь готовить десятку, потому что ты проиграл. — Люгнер резко поднялся, выровнял брючную строчку и прошелся до раковины. — Знаешь, я многого от тебя ожидал, но такого… — Будто за столько лет не выучил, что я, — Вольфганг мельком глянул на Эхта и прикусил язык, — не очень хороший человек? Брось, Пауль, я делал вещи и похуже. — Тогда они не касались меня. — Люгнер со стуком отставил мокрую чашку. — Очень низко на такое спорить. Я же не делал ставки на то, что ты переспишь с Вейс. — Ну и зря. Победил бы. Себастьян подавился остатками холодного кофе. Зорн почти смущенно отвернулся, разглядывая фотографии на стене. Пауль подошел к двери. — Вижу, что победил бы. Как бы Гросс тебе шею не свернул. Хотя знаешь… лучше бы все-таки свернул. — Ой, ну брось, без меня было бы скучно. — Нет, Вольф, без тебя было бы спокойно. — И он с громким хлопком покинул учительскую. Зорн уязвленно поджал губы. Эхт принялся вертеть между пальцев ручку. Первое время молчали. А потом Себастьян, кашлянув, спросил: — Почему герр Люгнер так разозлился? — Да, — Вольфганг махнул рукой, — с женой у него проблемы. Седьмой год детей завести не могут. Сдались же они им… только нервы треплют. — Работаете учителем и не любите детей? — Нет, герр Эхт, я начал работать учителем и стал не любить детей. — Зорн поправил волосы и добавил уже тихо, себе под нос: — Надо будет извиниться… Больше вопросов Себастьян не задавал, поспешив закончить с работой. Ему и так было до чертиков неловко, что он застал подобную непредназначенную для его глаз сцену. За то время, что он заполнял последний лист, пришел Брайт, устроившийся у окна с какой-то книгой, а через минут десять вернулся заметно успокоившийся Пауль, предпочетший сесть подальше от Вольфганга. Уроки к тому времени закончились только у Эхта с Зорном, который, по всей видимости, собирался позже поработать над какой-нибудь картиной, так что остальные вынуждены были ютиться с ними в учительской в ожидании окончания большой перемены. Такое собрание, впрочем, вновь аукнулось. Когда на пороге показался Гертвиг, Вольфганг самым первым встал и намеревался уйти, как прямо перед его носом закрылась дверь. Взгляд Ульриха определенно не был двузначным. — Ну что опять? — почти заскулил Брайт, откладывая книгу. — Пока ничего. — Ульрих жестом приказал разве что не плюнувшему ему под ноги Зорну вернуться на место и выдвинул из-за стола себе стул. — Но вот как после Рождества выйдете… Надо нам постановку сделать тематическую, сейчас уже ничего не успеем, а вот после… — Вы что, видите здесь театралов? — Вольфганг остановился на полпути, смотря на директора так, словно тот был мешающимся под ухом комаром. — Нет, — Гертвиг кивнул, — но я вижу здесь художника-декоратора, сценариста, — он посмотрел на мимолетно закатившего глаза Люгнера, — постановщика, — теперь взгляд его обратился к тяжело вздохнувшему Брайту и медленно переполз на складывающего бумаги в папку Эхта, — и… ну, Вы подберете роли и будете на подхвате. — А можно я буду на подхвате где-нибудь вне школы? — невесело усмехнулся Себастьян, вручая папку директору. — Для подобного вообще обычно берут старшеклассников. — Нет уж, страдайте со всеми, — фыркнул Зорн, прекращая невербальные попытки уничтожения Ульриха, и уселся в кресло. — В общем, вы все меня поняли. — Гертвиг поднялся. — Отлынивать не получится, вернетесь после праздников отдохнувшими и с новыми силами — сразу возьметесь за дело, а не будете по кабинетам сидеть. — Ну конечно, мы же просто так там сидим, — скривился Пауль. — Вы, кажется, путаете наши кабинеты с Вашим. Директор буркнул в ответ что-то мало понятное и, проговорив наставления по второму кругу, поспешил удалиться, пока на него не обрушилась вторая волна негодования. Впрочем, в преддверии праздников мало кто хотел открыто вступать в конфронтацию. Разве что Зорн, но тому явно хватило инцидента с Люгнером, который до сих пор даже глядеть в его сторону не собирался. — А… — тихо выдохнул Себастьян, окидывая взглядом собравшихся, — так вот почему в учительской кроме нас никто и не сидит… — На четвертый раз Вы догадались, браво. — Раздались короткие, нарочито патетические хлопки от Вольфганга. — С два года назад с нами сидела еще и Браун, но Ульрих ее доконал. Жаль, конечно, у нее были довольно увлекательные истории… — Это неправда, — шикнул со своего места Бенедикт и повернулся к Эхту, — они с ней как две змеи здесь сидели, вечно ядом во всех плевались. Истории увлекательные, как же. — Будто твои сплетни лучше. — Зорн отмахнулся. — Браун хоть шутить по теме умела, а ты… так, старая бабка на деревенской скамейке. Себастьян, мысленно вычеркнув идею попить чай, слушать дальше не стал, лишь пожал сидевшему ближе всех Паулю руку, подхватил с вешалки пальто и, кивнув на прощание остальным, вышел из учительской. Каждый раз, стоило им собраться всем вместе, все неизменно переходило в пусть и несерьезный, но все-таки конфликт. Наверное, пора было привыкнуть. Звонок оглушил его даже на улице. Потерев ухо, Эхт покрепче затянул пояс и быстрым шагом двинулся к машине. Сегодня еще нужно было собрать вещи. И сказать наконец Рудольфу, что он согласен на эту чертову поездку.