Человек

      Я в последний раз оглядываю свою уже бывшую комнату. Место под окном, ранее занимаемое электронным пианино, теперь пустует. Рабочий стол абсолютно пуст, книжные полки заметно опустели, а "трофейная" полка была освобождена от своей ноши, равно как и титула. Диван избавлен от предназначения кровати, кипы нотных тетрадей, сборников и папок с распечатками исчезли с тумбы. Солнце августа, столь нелюбимое мной, настойчиво бьёт в окна, распространяя золотистый свет в моё бывшее царство тьмы, как бы отвоёвывая территорию. Я в последний раз вдыхаю запах своего дома. Выхожу, закрывая за собой дверь. Оглядываю коридор, который был мне родным на протяжении семнадцати лет. С тумбочки на меня смотрит кот, с любопытством заглядывая мне в глаза. В его мутных зелёных глазах читается вопрос: «Ты меня оставишь, да?»       – Придётся, – отвечаю я в пустоту.       – Что? – из соседней комнаты послышался голос матери, – Хватит с собой разговаривать, иди помоги мне. – Иду. Всего через час мы были готовы покинуть место, которое я называл своим домом всю свою жизнь. Моё сердце разрывалось. Я испытывал горе, как от потери чего-то близкого и родного, и ненависть к отцу, который вынудил нас бежать из дома поджав хвост своим алкогольным марафоном.       Мы с бабушкой отчаянно пытались уговорить мать выгнать отца из нашей квартиры, которая принадлежала ещё моему ныне покойному деду по её линии, тем более, что у отца оставалась квартира в крупном городе под Калужской областью и дом в деревне там же, но аргумент, приведённый ею, убедил меня сдаться: «Он сволочь. А я – нет». «Великодушно» – подумал я тогда. И действительно, этот жест был ничем иным, как проявлением благородства.       В тот момент в моей душе сошлось противостояние фундаментальных для меня сущностей: рациональности, честности и справедливости. С одной стороны, мама поставила отцу вполне справедливое условие: он сможет жить в квартире до первого вызова полиции, жалобы от соседей, повреждения имущества, оставшегося дома… В общем, до первого косяка. Тем более, что она согласна оплачивать все коммунальные до тех пор, пока отец не закончит платить кредит за машину. Но с другой стороны, я совершенно точно знал, что он оступится, причём достаточно скоро. Возможно, на следующий день. Но я всё же решил уступить. Как никак, буду ли я лучше этого «пьяного чудовища», эгоистично отказавшегося помогать в организации поминок своего двоюродного брата лишь потому, что ему «что-то не то сказали, когда он пришёл подвыпившим», если вышвырну его как чужого? В конце концов, он мой отец. Подонок, но отец.       Вспомнив об этом недавнем инциденте, я невольно начал рыться в памяти. Я вспоминал, как я, будучи ещё совсем маленьким, прятался у себя в комнате, когда отец приползал едва ли не на бровях, как он трепал всем нервы, как он поймал свою первую «белочку». Я снова прослеживал, как у отца развивалась паталогическая паранойя, в результате которой он в наглую пользовался тем, что он бал фактически нашим семейным системным администратором: устанавливал прослушки на телефон матери, иногда блокировал его, а ещё, возможно, воровал деньги с её зарплатной банковской карты. Вместе с этим, я вспомнил, как он водил меня в кино, как мы с ним охотились на птиц, как обсуждали так и не сбывшуюся ночёвку в лесу, как он навещал меня в больнице… Затем, в мою память кувалдой врезался диалог, который произошёл в середине очередного пьяного скандала.       – Тебе что, всё равно на нас? На нашу жизнь? На МОЮ семью!?       – На вас? Да мне пое… на вас! Нефиг лезть в мои проблемы.       – Нефиг лезть? А в то, что у тебя нет ни рубля на жену и ребёнка, но постоянно находится на водку, в это тоже не лезть?       – Это мои деньги. Как хочу, так и трачу!       – Так почему бы тебе не пожить в гостинице, раз ты такой самостоятельный?       – А с кем я буду, это…       Я не дал ему закончить фразу. Это была первая драка с отцом за всю мою жизнь. Если бы нас не разняли, моё неумение драться сыграло бы с ним злую шутку. Нет, не потому что я мог пострадать и ему за это что-то было бы. Потому, что я мог просто не рассчитать силы, которой у меня было слишком много для моего покладистого характера.       Так или иначе, с тех пор я навсегда запомнил его слова: «Мне на вас всё равно». Жаль. Очень жаль. Я не знаю, изрёк ли он истину в пьяном бреду, или же это всё бредни воспалённого сознания. Но я принял сам факт произведения данного высказывания. Каждый раз с годами я убеждался: ему плевать на нас с матерью как личностей. Мы ему… как вещи. Во всяком случае, мне так начало казаться всё сильней по мере прогрессии его паранойи. Я пытался с ним поговорить, но эти разговоры имели лишь один результат – укрепление моей веры в то, что мой отец болен умом. И что его нужно лечить, если это возможно.       Я думал… что исполнение части угроз, которые мать применяла в споре с ним вернёт его на землю. Покажет ему то, что он творит. Наверное, с целью проверить это я хотел остаться дома после отъезда матери на пару дней, посмотреть, как будет вести себя папа. Но что-то одёрнуло меня от этой идеи.       Из раздумий меня вывела машина, въехавшая во двор нашего уже бывшего дома. Это было такси. Водитель помог нам загрузить наши объёмные сумки, и мы с мамой сели в машину. Пока мы ехали, я размышлял. Покидать дом оказалось крайне больно. Будто кто-то насильно отрывает какую-то часть от тебя. В последний раз подобные терзания я ощутил на похоронах крёстного. В тот раз мне невольно помог мой Человек. Тогда я вцепился за только-что осознанную любовь к нему как утопающий за спасательный круг. И это мне помогло. Мнимое счастье и окрылённость перенесли меня через горькое озеро утраты. Только вот это самое счастье пошло трещинами ещё тогда, когда я признался Человеку в любви. Хотя, я тоже был хорош, закатил истерику.       Так или иначе, теперь я с этим горем один. Совсем. Мать не понимает меня, ведь она прожила с этим тираном восемнадцать лет, а рассказать своим друзьям, даже самым близким, о своих печалях, тем самым обременив их на своё нытьё мне не позволяет стеснение и совесть, которые всю мою жизнь всеми усилиями держали надо мной крышку котла, в котором я варюсь.       Меня уже одолевает мысль написать Человеку, спросить совет, поговорить о чём угодно, и плевать, насколько больно мне будет говорить с ним, но это будет лишь уродливый немой крик о помощи. А ведь иногда так нужен кто-то, кому можно довериться, и кто не будет твоим родителем, кто-то, кто сможет поддержать тебя, вынести тебя, разделить радости и печали, кто смело пойдёт за тобой вершить любое мракобесие, кто отучит стесняться и научит нормально общаться…       Из машины я вышел уже совсем в расклеенном состоянии. Бабушка встретила нас улыбкой и пригласила в квартиру. Я снова оглядел её. Я бывал здесь и раньше, иногда, когда я ещё был маленьким, родители оставляли меня здесь на некоторое время. И это место теперь станет нам домом.       С кухни приятно тянет запахом вкусной еды, оттуда же однозвучно бубнил телевизор, а в окнах застыл розово-фиолетовый закат и золотистое солнце отражалось в окнах соседних домов. Возможно, это и к лучшему. В конце концов, это же не конец света. Но начало новой жизни.       Стоило мне подумать об этом, как мой телефон разразился «Шуткой» Баха. Звонили из университета. Назначили сбор первокурсников.       Что же, здравствуй, новая жизнь.