Flowers in Bones

С приходом лета наступает единственный городской фестиваль. Юнги никогда не ходит туда. Там шумно, беспорядочные карнавальные аттракционы и липкие сладости, всюду бегают дети, громкая музыка, слишком много людей и пахнет жареным. Он никогда не ходит туда, и он не планировал идти туда в этом году, но Чимин постоянно вздыхает и ноет о том, что фестиваль будет у моря, с костром и закатом, и ему не с кем пойти. — Где твои друзья? — спрашивает Юнги. — Чонгук продолжает сбегать в город, и возвращается только когда у него заканчиваются деньги, — дуется Чимин, — Хосок занят подготовкой к экзаменам. Просто пошли со мной, хён. Юнги не уверен. Он не уверен, что Чимин его друг, совсем, и он не уверен в том, что он хочет идти на этот фестиваль. Он бы предпочёл провести весь вечер в саду, валяясь рядом с его мальчиком и наблюдая за пламенным солнцем, погружающимся в море. Они начали сажать фрукты – мандарины, дыни и ягоды, – Юнги нравится, как быстро всё растёт: урожай в бурном изобилии, виноградные лозы становятся гуще и листья разворачиваются так, будто на землю наложили какое-то заклятие. Возможно, так и было. Возможно, мальчик сделал это. — Пожалуйста, хён, — говорит Чимин. — Только в этот раз. — Ладно, — нерешительно отвечает Юнги, — но ты платишь.

***

— Ты ревнуешь? — спрашивает Юнги днём позже. Они в саду, окружённые маками, пьют апельсиновый сок и перекусывают лимонным пирогом Сокджина: он в прямом смысле заставил Юнги взять его прошлой ночью. Мальчику нравятся сладости, Юнги заметил, чувствуя, как его сердце пропускает удары, когда тот улыбается с крошкой от торта в уголке его губ. — Нет. — Нет? — Ты всё равно вернёшься обратно. Юнги задумывается ненадолго. Его сердце стучит очень громко. Затем он отпускает все предосторожности с ветром, наклоняется и сцеловывает крошку лимонного торта Сокджина. Мальчик смотрит на него в пораженной тишине, когда тот отстраняется. Затем он улыбается – Юнги думает, что это самая сладкая вещь на свете, – и прижимает обе ладони к груди Юнги. Его пальцы, привычно холодные, на коже Юнги, мягкие, как лепестки. Просто прекрасно.

***

У Сокджина – неустанного предпринимателя, – был привезённый откуда-то из-за границы автомат с сахарной ватой, который мог придавать сладости странные формы и окрашивать её в разные цвета. Чимин и Юнги взяли себе по одной. Вата Чимина по форме напоминала маленькую мягкую курицу. У Юнги похожа на сердитого кота. Конфеты на языке слишком сладкие, и они оба много кричат на карнавальных аттракционах. Горячий пляжный песок обжигает ноги. — Куда ты пойдёшь? — спрашивает Чимин, когда они, закончив со всеми аттракционами и сладостями и встретив на своём пути всех местных пожилых женщин в традиционных костюмах, дожидаются костра. — Куда ты исчезаешь, когда не работаешь в домах и не играешь в кафе Сокджин-хёна? Юнги чувствует неспеша зарождающийся страх. — Никуда. — Тебя нет дома, — говорит Чимин. — Я приходил пару раз, поговорить с тобой. Сокджин на весь пляж смеётся над высоким парнем, что пускает в его сторону сверкающие пузыри, пока он, краснея, делает фото. — Я не хожу никуда, — говорит Юнги, — Просто. Тут и там. Садоводство. — Что ты скрываешь? — спрашивает Чимин, ухмыляясь, и это шутка. Он просто ведёт себя дружелюбно, смеётся над Юнги, дразнит его. — Ты выглядишь таким счастливым в последнее время. Напеваешь что-то, пока работаешь. Улыбаешься больше. Что ты скрываешь, хён? Юнги чувствует холод, пробирающий до костей. — Ничего, — говорит он. — Что мне скрывать? — Никаких милых мальчиков-русалов? — смеётся Чимин. — Сокджин-хён сказал, ты пишешь песни о любви. — Я не влюблён. — Нет? Выглядит так, будто да. Это хорошо, хён. Если ты влюблён, — интонация Чимина становится серьёзной. — Парень или девушка, ты знаешь, мне всё равно. Ты можешь сказать мне. Если хочешь. Я не буду спрашивать подробностей. Юнги дёргается. В небе взрываются фейерверки, блестящие и фиолетовые, и он думает о мальчике. Я люблю салюты, Юнги помнит, как тот говорил об этом. Салюты красивые. Юнги интересно, видит ли он их. Так же ли горит и сверкает небо в саду, как здесь, рядом с морем? Так же ли искрится, напоминая сказочный блеск? — Я не влюблён, — говорит Юнги.

***

Фиалки, везде. Поле фиалок, смещающих маки, и днём солнце светит фиолетовым, фиолетовым, фиолетовым. Этот сад никогда не был таким красивым, таким живым. Будто мальчик заставляет землю дышать, цветы и фрукты разрастаться, свежие чары, что пробиваются сквозь сердцевины деревьев, как искренняя радость, действовать. Юнги приносит с собой сладкую вату, добытую из машины Сокджина. Для мальчика она в виде липкого фиолетового цветка с ярко-красной серединой. Она пахнет как розы, так сладко, что это практически заставляет голову Юнги болеть. — Это мне? Конечно, это тебе, думает Юнги. Всё здесь для тебя. — Ты видел салют? — спрашивает он, и мальчик кивает. На его пальцах кристаллики сладкой ваты. — Да. Красиво, не правда ли? Он кладёт один палец в рот, затем второй, слизывает сахар со своей кожи. Он – священное зрелище, маленькая пугающая тайна, тихо хранимая в этом саду, как цветок, зажатый меж книжных страниц. Юнги говорит ему, что существуют вещи красивее, чем фейерверки, затем ухмыляется в ответ на улыбку мальчика, что безнадёжно сладкая и окрашенная фиолетовой ватой. — Чем мы будем заниматься сегодня, хён? В ответ Юнги разглаживает складки на своей футболке и становится на колени перед мальчиком, выбивая из того тяжёлой вздох. Он поднимается и, как обычно, передвигается по саду, а мальчик следует за ним, наблюдая, как Юнги срывает маленькие гвоздики, ромашки, цветущие розы и самые розовые пионы. Несколько фиалок тоже, и фиолетовых геральдонов. Мальчик спрашивает «Это для букета, хён?», ходя за Юнги попятам, затем останавливается на минуту, чтобы посмотреть на бабочку, и преследует его снова. Они закончили, лёжа под тисовым деревом, и Юнги садится, вытаскивает нужные инструменты из карманов и начинает скреплять цветы вместе. Это медленная работа – обрезание стеблей, укладка листьев, склеивание почек и бутонов. Солнце опускается, пока он работает, но мальчик всё ещё составляет ему компанию. — Некоторые существа живут чересчур долго, — говорит он. — В Средиземном море есть какая-то морская трава, которая живёт двести тысяч лет. Двести тысяч лет, хён. Можешь себе представить? — Океанская посейдония, — кивает Юнги. — Я слышал об этом. — Представь, каково это, жить настолько долго. Представь, каково это, жить долго в принципе. Его пальцы на секунду застывают в воздухе; всего лишь на мгновение. У одного из пионов опадают лепестки. Он видит, как мальчик мягко проводит по ним взглядом. Следующий порыв ветра зарывает их под засохшие листья дерева. Когда работа закончена, он подзывает мальчика ближе, приглаживает рукой его волосы и кладёт на них корону. Мальчик в восторге. — Я выгляжу хорошо? — спрашивает он, поворачиваясь так, что корона съезжает на его лоб, превращая его в лесного эльфа. Юнги кивает, шепча, как благословение: — Лучше всех. На мгновение воцаряется тишина. — Прекрасно? Мальчик кусает губы и отворачивается, боясь услышать ответ. Юнги наклоняется к нему, нежно, но достаточно близко для того, чтобы подтолкнуть его дрожащее тело к траве, нависает сверху и упирается руками в землю. Он водит пальцами по спине мальчика, перебирая его рёбра, как клавиши фортепиано. — Прекрасно, — отвечает Юнги и целует его.

***

— И кто сказал, что ты не умеешь любить? — спрашивает мальчик днём позже, мягко смеясь и стуча ладонями по грудной клетке Юнги, — Кто сказал это? Ты самый милый человек из всех, кого я когда-либо встречал, хён. Цветы находились на его короне весь этот день и весь следующий, и следующий, и следующий. Проходит неделя. Они не увядают. Юнги думает, что губы мальчика всё ещё на вкус как розы, когда они целуются. Ничего из этого не имеет смысла, ничему из этого не нужно иметь смысла. Это просто они, их цветущий фиалками сад, их дрожащие кончики пальцев, раскрасневшиеся лица и голодные до кожи друг друга губы. Юнги прижимает мальчика к фиалковому полю и целует его ключицы. Он разрешает ему царапать и вылизывать шею под линией челюсти, сбиваясь с того маленького ритма, что он задал изначально. Мальчик под ним заливается смехом, обхватывает руками лицо, чтобы поцеловать кончик его носа, и обвивает талию Юнги ногами, прижимая ближе. Непослушные руки и беспокойно вздымающиеся рёбра. Там, куда он ведёт Юнги, влажно, а основание его члена пульсирует, когда последний сжимает его в тугом кулаке. Мальчик вздрагивает. Он мягкими ладонями проводит по спине Юнги, время от времени останавливаясь на острых позвонках. Его кожа ледяная, но он притягивает тепло, как нежное, хладнокровное существо. Юнги не против. Мальчик проводит рукой по волосам Юнги, нажимая и толкая его в спину, пока тот не находит правильный угол и выбивает из первого приглушённый вздох, когда случайно толкается слишком сильно. — Да, вот так, — шепчет он, сжимая Юнги внутри так, что последний шумно выдыхает, в очередной раз пробуя тягучий, сладкий вкус его губ. Опухшие губы, а затем и язык расцветают под зубами Юнги с солёным привкусом, позже вновь становясь сахарными. Юнги всё ещё задыхается и тонет в том, как красиво Тэхён смотрит на него, с влагой в уголках глаз, что могли бы стать самой заветной мечтой. — Ты плачешь? — спрашивает Юнги, проводя большим пальцем по опухшим губам и линии подбородка. Мальчик смотрит смущённо, туманно и пьяняще, сильно кусая собственные губы и пытаясь достать рукой до своего члена. Юнги перехватывает оба его запястья одной рукой и заводит их за голову, держа грубо: десять и пять дают пятнадцать. — Хён, — говорит отчаянно, напряжённо и жёстко. — Продолжай двигаться. Пожалуйста. Юнги сжимает его член. Мальчик тихо стонет, закатывает глаза в неконтролируемом блаженстве, дрожи и желании. Его растущее сладкое тепло заставляет кровь Юнги закипать, а голову отключатся, поэтому он вдалбливается жёстче: медленно выходит, чтобы войти снова, уже быстрее, и двигается в неторопливом темпе. Мальчик под ним извивается нетерпеливо, поддаётся бёдрами навстречу, говорит пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста тихим, серьёзным причитанием. Изгибы его шеи выглядят слишком непристойно в нежном солнечном свете. — Ты хочешь жёстче? — спрашивает Юнги, и мальчик горячо выдыхает, когда рука Юнги скользит по его члену. — Это так, детка? Мой маленький, милый секрет, ты хочешь чувствовать это днями… Мальчик издаёт рванный стон, что больше похож на рыдание. Тепло поцелуев разливается по его шее. — Да, — говорит он, раскрасневшийся, прежде, чем Юнги успевает закончить. — Я хочу… Дыхание Юнги тяжёлое, движение до невозможности тесное, и мальчик смотрит прямо ему в глаза всё это время, наблюдая за его лицом, когда кончает, изгибаясь, так внезапно и ослепляюще, что его голова начинает кружится. Почти в самом конце Юнги пускает всё на самотёк, — когда мальчик в его руках расслабленный и бессильный; когда его голова до сих пор не перестала кружится и кровь шумно бьётся в ушах; когда полу-поцелуи и неспешные губы. — Тэ… — начинает Юнги, и глаза мальчика расширяются в искреннем удивлении, а пальцы, скользившие по коже, замирают между их телами. Юнги прокашливается и останавливается. Аккуратно отстраняется и отодвигается в сторону. Он лежит на траве, пока его сердце вырывается из груди и сексуальное наслаждение постепенно ослабевает. (Имена имеют силу, говорила его мама, имена призывают вещи. Имена изгоняют вещи.) Нет, думает Юнги. О, нет. Они лежат неподвижно некоторое время, отдельно друг от друга и в тишине, пока мальчик, чья кожа покрыта прилипшей травой, не пододвигается к Юнги, чтобы поцеловать его снова.

***

Ни одно живое существо никогда не проходило мимо ворот его сада. До этого момента. Он не особо удивлён, что это Сокджин и его высокий парень, – в конце концов, Сокджин – единственный человек, кто когда-либо видел это место. Тогда это не было садом, всего лишь уродливый, заросший лозой двор с костями, но прежде, чем он поступил в колледж и вернулся оттуда весь обработанный, они с Юнги зависали здесь. Тихо, в тени заброшенной церкви, выкуривая странные сигареты и смотря, как сорняки подавляли бетон. Трава ломалась под их ногами. Они шли по заваленной тропинке прямо к руинам церкви, затем повернули налево и случайно очутились в саду. Мальчик, сидящий среди цветов, вскидывает брови в сомнении. — Кто это? — Всё в порядке, — успокаивает Юнги. — Они просто… они друзья. Я знаю их. Юнги крепко сжимает ладонь мальчика, смотря на Сокджина, что изучает сад – фиалковые поля, сверкающие фрукты, пугающие бугенвиллии и глицинии «голубая луна», что свисают с решёток. Удивление читается по его чертам, и он неожиданно останавливается у розовых кустов с открытым ртом. Парень рядом с ним оглядывается, широко раскрыв глаза, а его губы приоткрываются в маленькой о. И затем Сокджин замечает Юнги. — Юнги, — вздыхает он, — Это… ты сделал это? Юнги кивает. Это выходит отчаянно, стягивает его шею, и он сжимает кулаки. Он испуганно замечает, что в его руках пусто. (Конечно, в них пусто.) Мальчик ушёл, растворился, как Юнги и ожидал. Сокджин вздыхает, смотря на розовые кусты. — Почему ты никогда не рассказывал мне? Юнги жмёт плечами. Я не хотел, чтобы ты знал, он не говорит. Ты ушёл, он не говорит. Ты сказал, что я должен научиться любить, он не говорит. Сокджин осматривается. — Это… это прекрасно, — произносит он. — Это правда, правда прекрасно. — Спасибо, хён. — Ты должен показать это другим, — произносит Сокджин. — То, что ты сделал. Желудок Юнги скручивается. Он не хочет, думает он. Не хочет показывать это никому, не хочет делиться. — Юнги-я, — говорит Сокджин, поворачиваясь к парню, что пришёл с ним, — Это, ах… друг из колледжа. Ким Намджун. Он навещает меня. Намджун-а, это Юнги, как я уже сказал. — Юнги-ши… — говорит Намджун так, будто вспоминает что-то, — Тот Юнги, что играет на пианино и делает скульптуры из цветов и костей? — Да. Намджун кивает. — Они прекрасны. — Его мама научила его этому, — говорит Сокджин. — Скримшо. — Интересно! — отвечает Намджун, и его плечи подрагивают в искреннем веселье. — Это очень трудно? — У тебя должны быть ловкие руки. — Не для меня, тогда, — смеётся Намджун. — Какие кости ты используешь для резьбы, Юнги-ши? Что-то застревает у Юнги в горле. — Те, которые можно сделать красивыми, — говорит он. — Любые прочные, нежные и замечательные. Ветер дует. Фиалки дрожат. Ким Намджун улыбается и наклоняется потрогать бугенвиллии. — Хорошо, — говорит он, и затем воцаряется тишина. Его очки немного скатываются на нос. — Как эти цветы называются? — Ладно, — громко говорит Сокджин. — Ты не возражаешь, если мы немного осмотримся? — Нет, — врёт Юнги, — Конечно, нет. Нет. Да, хочет закричать он, когда Сокджин улыбается и ведёт Намджуна по фиалковому полю. Да, это моё место. Это моё. Он привёл его к жизни после смерти. Он оживил его. Это его святилище, его убежище от внешнего мира, его прекрасное место. Его и… и мальчика. Оно их. Но опять же, это не так, верно? Оно ничьё. Это просто кусок земли, заброшенный и лишённый всех воспоминаний. Это безымянное наследие того времени, далеко забытой истории, любая информация о котором исчезла из архивов и имущественных отчётов. Прямо как его мальчик. Но, также как и с мальчиком, он присвоил это место. Он сделал его реальным. Он зародил в нём жизнь, шаг за шагом, вытянул из безызвестности это тихое место в глубоких недрах земли. Это что-то значит. Это не колдовство, не магический трюк, не вызов. Это работа. Это любовь. Он умеет любить. Он умеет любить и никто не может отнять у него это. Ни сейчас и ни когда-либо ещё.

***

Мальчика нет целый день. Юнги оставляет его в покое. Думает, может, он напуган, может, боится, что Сокджин вернётся. День перетекает в два, затем в три. Его отсутствие начинает ощущаться, как петля вокруг шеи, затягивающаяся сильнее с каждой новой попыткой Юнги вздохнуть. Как толстая кость, застрявшая в горле. Он чувствует удушье. Он идёт в сад и всё ещё не может находиться там; возвращается домой, чтобы заняться костями, и в конечном итоге ломает всё, что сделал. Он тащится в город, чтобы поиграть на пианино, и у него получается думать только о тех вещах, что причиняют боль и об одиночестве, что раздирает спину в клочья. Он смотрит на свои цветочные склепы и хочет разбить их собственными руками, хочет видеть, как трескается стекло и ломаются кости, но он не может – конечно, он не может, – поэтому ему остаётся только играть. Сокджин наблюдает за ним. Смотрит через толпу клиентов, во время перерывов, пока наклоняется через стойку, чтобы поговорить с Намджуном. Когда всё заканчивается, и магазин закрывается, он опускается на стул возле пианино рядом с Юнги и тяжело вздыхает, прикрывая глаза. — Я больше не буду никого приводить, — говорит он. — Только не снова. Это твоё место. Хорошо? Юнги всегда ненавидел то, что Сокджин знает. Что-то вроде магии. Когда привязанность подкрадывается настолько близко к сердцу, что оно становится гноящейся раной. Он просто знает.

***

Возможно, Юнги понимает это. Мальчик так лёгко отдаёт всю свою любовь, будто у него есть целая казна, заполненная ей, и он щедро предлагает её, даже если Юнги отказывается. Другим людям повезло не так сильно – всё, что им остаётся это отдавать и отдавать, и не получать ничего взамен. Это ранит. Одно не лучше другого. Это просто то, как люди устроены.

***

Три дня перетекают в четыре. Пять. Шесть. Неделя. Юнги идёт в сад и находит там лишь уединение. Или, по крайней мере, раньше это было уединением. Удивительно то, как умело мальчик находил точку опоры, балансируя между ним и одиночеством. Он сохраняет спокойствие несколько дней; приносит сладости, как дары непослушному лесному духу; берёт с собой маленькие колонки и включает все песни, которые нравятся мальчику. Затем, спустя неделю тишины и опустошения, он ходит среди фиалок и кричит где ты, но быстро оставляет это занятие. Юнги пугающе сильно чувствует себя как те, как люди, которые шепчутся за спинами. (Вы знаете, знаете сына той сумасшедшей женщины? Это передаётся по наследству) Он искренне надеется, упорно работает и срывает розы без ножниц или перчаток, пока не начинает истекать кровью. Он работает по ночам с лампой для погружения в воду и, путаясь, выкладывает сохранившиеся гардении, белокрыльники и сирень в атлас узоров. Он тщательно выбирает кости, проводя маленькую церемонию, и укладывает их к цветам, как к алтарю. Юнги понимает, что эти работы самые красивые из всех, что он когда-либо делал, даже красивее, чем те, что лежат у Сокджина, и он оставляет их в саду. Бредёт домой в надежде, что это сработает как приманка. Не работает.

***

На следующий день он сдаётся, сжимает губы и идёт в сад с сердцем, стучащим как у колибри. Его голос застревает где-то в горле, когда он пытается первый раз, поэтому ему приходится прокашляться – что доставляет боль, – изнемождённо, смущённо и раздражительно. — Тэхён! — кричит он, спугивая птиц, устроившихся на дереве. — Тэхён-а. Где ты? Юнги не хотел привязывать к нему имя долгое время. Он думал, что это отпугнёт мальчика, будто тот поймёт, что Юнги знал, и сбежит. Сейчас он думает, что это глупо. Тэхён изначально был откровенен в деталях своего существования: неувядающие цветы, отсутствие дома, то, как он исчезает, когда Юнги нет рядом. Он никогда даже не пытался притворяться. — Тэхён! — снова кричит Юнги. — Пожалуйста. Я знаю, что ты слышишь меня. Это срабатывает как заклинание. Зашумел ветер, пролетая над цветами. И затем его ладони легли на талию Юнги, подбородок устроился на плече, а та цветочная корона прижалась к волосам Юнги. — Я просто хотел узнать, — тихо говорит Тэхён. — Узнать, знал ли ты. — Знал что? — спрашивает Юнги, несмотря на то, что ответ ему известен. Тэхён крепче сжимает его талию. — Знал ли ты, кем я являюсь. — Я знал, — говорит Юнги. — Уже давно. — Почему ты не говорил ничего? Юнги остаётся неподвижным. — Потому что я люблю тебя, — говорит он. — И я не хочу, чтобы ты ушёл. — Почему я должен уйти? Почему не должен, думает Юнги. В конечном счёте, все уходят. Его мама, его папа, Сокджин. Все уходят. Тэхён вздыхает, утыкаясь в шею Юнги. — Скажи это ещё раз, — говорит он. — Скажи моё имя снова. — Тэхён, — произносит Юнги, и фиалки трепещут снова. — Тэхён-и. Тэ. Его мальчик смеётся, счастливо, и этот смех теплом разливается в его груди. Это нравится Юнги. Даже больше, чем фортепиано.

***

В городских записях – самых сухих и скучных книгах в мире, – написано о Ким Тэхёне – навечно двадцать два, – как о сияющем, энергичном и прекрасном. Эти слова заставляют Юнги смеяться каждый раз, когда он читает их. Конечно, Тэ бы заставил даже самого старого жителя этого города считать его самым очаровательным человеком на свете, думает Юнги. Конечно, он бы заставил. В отчётах зернистое старое фото. На нём он одет в кофту с высоким воротником. Его улыбка всё та же – может, сейчас чуть больше, – квадратная, с морщинками в уголках прикрытых глаз. Юнги вырезает его и кладёт в свой кошелёк, как настоящий бойфрэнд. Выходит из этой пыльной комнаты с улыбкой на лице.

***

— Ты можешь продать это, если хочешь, — говорит Тэхён, прикладывая прессованную гардению в угол их нового склепа. — Я не возражаю. — Правда? Тэхён кивает головой. — Ты делаешь меня красивым, — говорит он. — Я хочу, чтобы мир увидел это. — Тщеславен даже мёртвый, — улыбается Юнги. — Это как противоположность Мементо Мори. Тэхён показывает ему язык. — Красота это красота, хён, — говорит он, зажимая розу в зубах, как цветочный принц из олд-скульного аниме. — А деньги это деньги. Ты знаешь, что мы нуждаемся в них. Юнги почти там. С букетами и попурри, пианино и фруктами, его новой линией скримшо и маленькими цветочными украшениями Тэхёна. Он почти заработал достаточно денег на эту землю, на этот кусочек земли – забытый и воскресший, и теперь уже их. Ещё немного и всё будет законно и официально: его имя на дюжине подписанных бумаг, его отпечатки на каждом углу. Ещё совсем чуть-чуть и это место будет его – навсегда, – эта земля, эти косые холмы и эти развалины. И этот мальчик – его мальчик, – призванный на этой земле, и имя, и эти кости. Тэхён. — Ещё совсем чуть-чуть, — вздыхает Юнги и Тэхён улыбается ему, широко и счастливо, осыпая его лицо маленькими поцелуями-бабочками. Он всё ещё носит эту цветочную корону. Свежую и красивую, такую же вечную как платиновое кольцо, слегка потрёпанную, но всё ещё чудесно сидящую. Юнги издевается над тем, что Тэхён любит её слишком сильно. Он просто шутит. В этой короне Тэхён самое красивое из всего, что Юнги видел в своей жизни.

***

Он встречает Чимина в тот день, когда подписывает бумаги, выходящего из ресторана и тащащего Чонгука за руку с мятежным выражением на лице. Он останавливается, когда замечает Юнги, его глаза сужаются в нежном недоверии, а рука сжимает заднюю часть футболки Чонгука, будто волчица прижимает к себе детёныша. — Почему ты выглядишь таким счастливым? — спрашивает он. — Ты президент Сердитых и Туповатых. Ты выглядишь неправильно. Юнги жмёт плечами. Подозрение Чимина растёт. — Это та любовная штука, снова? — спрашивает он. — Может быть. — Серьёзно? Кто? — глаза Чимина увеличиваются, но Юнги проходит мимо, подмигивая, — Хён! Кто? — Ты сказал, что не будешь спрашивать подробностей. Чимин хрипит. — Ладно, — говорит он, отпуская Чонгука, и марширует к Юнги, чтобы поздравительно похлопать его по плечу. — Ладно! Надеюсь, ты закончил свою песню. Юнги закончил. Сокджин был прав – это любовная песня. Любовная песня на унылом фортепиано под цветами и костями, ода ко всему потерянному и накопленному. Он напевает её себе под нос, пока идёт домой – к его цветам, на его землю, к Тэхёну.

***

Ни одно живое существо никогда не проходило мимо ворот его сада – но что-то другое прошло. И Юнги счастлив, что это случилось.