Две части от звезды. Встреча

У Меньшикова сердце решительно выбрало между биться и не биться — второе. Этот напряженный, сдавленный полушепот на другом конце провода острыми злыми когтями изнутри что-то выскреб, что-то необходимое, важное для сохранения спокойствия и рационального хода мыслей. Мужчина весь стал одним нервом, который зависит от передачи сигнала на другом конце невидимого провода; стал одной больной клеткой, которая панически ищет спасения там, где есть только один, причем намеренно трагический, выход. Сбитое дыхание Саши мужчину просто уничтожает. Он цепляется пальцами за край подоконника, сжимая тот до легкого треска деревянной отделки, и пугается этого звука точно так же, как и оглушительного смеха своего собеседника. Олег в это нетеатральное «все в порядке» не поверил. Он просто в один миг понял, что сейчас ему нужно быть там, рядом с ним, рядом с этим сгустком эмоций и чувств. Он понял, что ему этого хо-чет-ся. Хочется как можно скорей ответить, прервать, хочется парой красивых, обнадеживающих фраз выбить из Петрова то, что его заковало в этот футляр неразрешительного, но разрушительного действия, и заботливо укрыть собственной спиной от всего окружающего мира, который наполнен инфантильными ублюдками и жадными до личной выгоды крысами. Потому что этот мир не для него. Саше нельзя, категорически нельзя касаться такой жестокости, нельзя ее видеть и знать о ее существовании. И Меньшиков чувствует ядовитую, тягучую пелену вины за то, что упустил что-то непримиримо важное в жизни мальчика. За то, что не смог заранее огородить от подобных неприятностей. Просто потому что он на подсознании ощущал с ним такую связь крепкую и удушающую, о которой сказать «знакомы пару часов» было абсолютно невозможно. И понимал, что сейчас будет какой-то невероятный толчок для них обоих. — Нет, Саш, не о спектакле, я… — говорить Олег начинает тихо, так как привык к тому, что его слушают в полной тишине и внимании, но срывающийся голос заставил в один момент забыть обо всем, что только хотелось сказать. Этот мальчишка с яркими небесными глазами чудился ему прямо перед собой, в нескольких метрах, в полумраке пустой квартиры. И как же хотелось ему сейчас, чтобы этот полет фантазии задержался дольше той секунды, которую удается выхватить. Вот тогда бы он его спас: вытянул из волны нахлынувших эмоций; показал, что могут вытворить простые объятия понимающих по-настоящему и искренне друг друга людей. Потому что было заметно, что Сашка этого не знал, не принимал еще на себя так отважно и смело, как каждое слово Олега этим вечером. Меньшиков молчит, потому что слушает чужой голос как свой собственный, временами рвущийся изнутри наружу, и, погасив свет в кухне, бесшумно идет в коридор, на видение, пальцами крепко сжимая телефон. Останавливается возле вешалки, на которой пальто его висит, еще влажное от снега, и почти замирает, тоже не зная, что сказать. Их обоюдное молчание в эти секунды говорило за них самих: говорило с каждым по отдельности и с обоими вместе. И Меньшиков пытался торговаться с этим молчанием, которое утягивало его в нечто странное, на что он был не готов, на что у него слов не хватало. Ложь. Признавать не хочет. Слова крутятся на языке, обжигая своей решимостью и тяжестью, и потому из груди вырывается шумный выдох. А потом он говорит, нарушая бескомпромиссную, отчаянную тишину, потому что говорить должен, потому что говорить хочет — ведь если сейчас не скажет, завтра уже ни за что и ни на что не решится: — Адрес-то у тебя какой, Саш?