Две части от звезды. Встреча

Не на слуху Саша ловит поочередно фразы, сказанные худруком — их захватывает в себя его внутренняя ипостась: глубоко вонзает когти и поглощает без возможности осветить хотя бы самую тонкую дорожку к обратному пути. Нет уже этого обратного пути и не будет. Есть только слова, произнесенные тоном из самых темных уголков разума Меньшикова; создается впечатление, словно он сам весь, вся его сущность соткана из этой манящей темноты. Поэтому наставническая направленность фраз невольно приобретает приказной характер. И мальчишка без разбора теряется в нем, с наслаждением купаясь в невообразимом притяжении, призывающим лишний раз подчиниться. Петров дрожаще выдыхает, едва хмурясь, когда чувствует болезненные ощущения у себя на затылке; его замутненный взгляд, пропитанный жаждой слияния, пьяно гуляет то вниз, то вверх, чаще всего позволяя себе задержки на лице мужчины; его губы, опороченные откровенными звуками, бессовестно скользят по крепкой, пульсирующей плоти, когда ему это позволяют. Он отдается процессу полностью, даже не придавая значения тому, что на где-то на подсознании его прошибает знойным страхом. Их заметили, их услышали? Теперь водитель прекрасно знает, что позади него молодой парень отсасывает мужчине — да еще какому именно! — причем сие действо находится в самом разгаре. Правильней было бы прекратить… Правильней было бы извиниться тысячу раз, мысленно устыдить себя самого и вообще закинуть все свои порочные желания куда подальше. Но… стоп. Порочные? Когда это искренность по отношению к другому человеку, когда это тяга на всех возможных людям уровнях, возникшая на основе светлых чувств, были порочны? Оседание ощущения экстренности подбавляет особенной пикантности, остроты, и азарт вспыхивает ярче прежнего. Да Петрову плевать было, догадывается ли, слышит ли таксист о том, что происходило позади него — пускай догадывается, пускай слышит. Пускай будет считать чем-то вульгарным и извращенным. Саша знал, что это не так. И знал, что Олег знает, что это не так. Им довелось прочувствовать что-то редкое, хрупкое, неудержимое для других, но безрассудным образом возможное для себя — и они продолжали плыть по сумасшедшему течению, подвластному только им обоим. Юноша с разрешения приступает ласкать так, как того желал, того чувствовал. Он нисколько не задумывался над тем, а как бы было правильнее по технике — у него она была своя. Вернее, вырабатывалась своя методом проб и ошибок. Чаще — все-таки проб, ибо редкое возмущенное сопение сверху доносилось исключительно из-за недюжего нетерпения. Если бы Меньшикову что-то не нравилось, он бы непременно дал об этом знать — Петров был уверен. Поэтому совершенно своевольно двигал головой, то смыкая крепче, то ослабляя губы на члене. Одновременно с тем язык изучающе оглаживал тонкую кожицу, особое внимание уделяя набухшим венам и неоднократно задетой чувствительной уздечке. И вся эта чудесная картина сопровождалась, уже без какой-либо скрытности, влажными хлюпающими звуками из-за обильно выделяющей слюны, смешивающейся с не уступающей ей в обильности смазкой. Вдобавок ко всем приятно сдавливающим чувствам, от открытого мускусного запаха, так хорошо сейчас различаемого, Сашу настойчиво крыло, а ощутив на своей шее гуляющую с хищнической внимательностью ладонь, как и последующий грубый толчок в глотку, мальчишке хватило бы еще пары минут, чтобы окончательно рехнуться в этом яростном водовороте пылкости. И Меньшиков кажется Петрову кем-то поистине героическим, раз у того еще хватает какой-то здравости, чтобы притормозить их увлекательное занятие. — Олегевгенич-олегевгенич-олегевгенич, — как самую действенную молитву еле слышно вышептывает заплетающимся языком Саша в ответ, не отклоняясь от чужих губ ни на миллиметр. — Не-могу-олегевгенич… больше-не-могу. Не может, но все-таки откуда-то проскальзывает в затуманенной страстью голове словосочетание «надо потерпеть». Петров досадно скулит прежде, чем отстраниться от худрука. Совершив над собой усилие, все-таки поднимается кое-как с колен, заскальзывая обратно на сидение, и, подаваясь вперед, раздраженно пытается сфокусировать взгляд на дисплее, отображающем параметры их пути. Три минуты. Саша нервно скалится, откидываясь назад, и отворачивает голову от Меньшикова, чтобы лишний раз не поддаваться соблазну. Руки лихорадочно застегивают, оправляют все приведенные ранее в бездействие детали одежды, и парень пытается растянуть этот процесс как можно сильнее, а совсем скоро до слуха доносится победный писк, свидетельствующий о пункте прибытия. Кажется, даже раньше запланированного! Петров вылетает из машины первым — ошибочно. Холодный воздух, царящий в округе, так сильно разнящийся с удушливым жаром в салоне, беспощадно вытряхивает из студента опьянение. Саша панически соображает, что ему это вовсе не нужно. Им обоим этого не нужно допустить. Не для этого они столько терпели, мучаясь искушением. Поэтому, как только замечает, что мужчина освободился от обязательства финансового (может, и какого еще), сразу же цепляется за рукав его пальто и упрямо тянет за собой, подходя к подъезду ничем не выделяющейся многоэтажки, коих рядом стояло еще очень много. Тусклый свет встретил ночных посетителей как внутри самого подъезда, так и в лифте. В широком лифте. Петров нарочно, стоило им войти в маленькое помещение, отлетел к противоположной стороне, вскидывая на Меньшикова взгляд изнеможденный ожиданием, но в то же время твердящий «подожди еще несколько секунд». Выйдя на девятом, Саша сунул руки в карманы пуховика, в одном из них находя связку ключей. И если на самом этаже еще гулял тусклый свет, то в общем коридоре, ведущем в квартиры, его был искренний дефицит. Разумеется, стоило парню примкнуть к двери квартиры, ни о каком сосредоточении и речи не могло быть — Саша слепо пихал ключ в замок, пытаясь попасть в отверстие, то и дело раз за разом шумно, рвано дыша. Накаляющееся желание без способности реализоваться давило немерено, вынуждая бедного мальчика страдать без долгожданного внимания.