Плацебо

Конечно, так было не всегда. Не всегда я работал с психами, не всегда и с наркоманами, которых моему «дорогому другу» довелось знать слишком хорошо, чтобы я мог спускать с них глаза. Я предпочитаю не вспоминать свою жизнь до студенчества, до того, как я стал тем самым Ким Намджуном. Это был совсем пустой период, когда все мои цели ограничивались лишь первыми местами в таблице и набиванием собственных мозгов всякой чепухой. Но, кажется, я должен быть благодарен за это. Ведь все то, что происходило со мной в те светлые годы, стало большим шагом на пути ко мне теперешнему. Всякий когда-нибудь впадал в состояние, когда силы иссякали и уплывали из тела в мгновение ока, а глаза сами собой закрывались на людей и мир, как если бы никого вокруг никогда не существовало. Период, в котором одиночество и бессилие захлестывают, не давая высунуть головы из зыбучих песков самозабвения, а все прежде любимое и приятное становится серым и холодным, настигает каждого, как настиг и меня. Дело было не только в тяжелой учебе, но и в высасывающей все силы жизни, что в то время казалась затянувшимся кошмаром. Странно, как незамысловатое стечение обстоятельств, или же удачно (или все же неудачно?) сведенные звезды породили мою новую судьбу, и это обретение крыльев показалось мне раем. Ту ночь, когда я впервые опробовал сильнейший на то время наркотик, я запомнил до ужаса отчетливо. Настал момент, когда одного моего видения мира оказалось недостаточно: я вкусил другую жизнь и должен, обязан был узнать ее — темную, скользкую, опасную, как неизведанная тропа в осеннем лесу. Однако пробовать самому и наслаждаться с каждым разом становилось все мучительнее, и, пока еще мои мысли не запутались в губительный клубок, воспользовался новообретенными знаниями себе во благо. Одна часть меня жила в перечне ранговой таблицы, другая была до краев набита ценниками на дурь. Чем больше я узнавал о той, другой стороне, тем быстрее я вливался в новое общество, где ум и изворотливость ценились куда больше. Наркотики приелись мне довольно скоро, однако сама их суть и влияние на людей заставляла меня присоединять к себе многих и многих. Я привык получать то, что хотел, и деятельность наркоторговца в одном из самых престижных высших учебных заведений не была исключением. В этом была своя доля очарования и адреналина, это было приключение, которого мне так недоставало. Тогда я уже знал, что из меня выйдет. Мне было мало университета и его пределов: я знал, что с моими способностями можно зайти очень далеко, пройти дальше по этой лесной дороге. Понемногу, в том же духе прокладывая себе путь хитростью и пониманием, как работает этот мир. Неудивительно, что, только выпустившись, я отчаянно бросился в пучину другого, преступного Сеула, где процветали деньги и власть, ставшие мне друзьями. В последующие несколько месяцев я позаботился о своем положении в обществе. Мне потребовался почти год, чтобы стать кем-то, но доверенных людей всегда было в убытке. Одни, когда-то слышав обо мне как о прячущимся под маской университетского гения дилера, вставляли палки в колеса, другие же пытались нажиться на моем юном виде, не подозревая, какой зверь таится внутри. Многие принадлежали к числу вторых, но люди склонны менять свои убеждения. Так и вышло. Через какое-то время ряды мнимых спутников поредели, во многом благодаря налаженным мною связям и тайному сотрудничеству с полицейскими, для которых не так уж важно, на кого работать. Поддержка неожиданно пришла с той стороны, где мои надежды найти друга давно покрылись пеплом. О Чон Хосоке слагали ужасающие вещи. Я спал и видел, как серийный убийца, ухлестывающий от полиции долгие годы и не менее долго упоминаемый при любом тяжелом случае среди гангстеров, режет мне горло, пока я наблюдаю сны, но вместе с этим потаенным страхом во мне жил трепет. Ненормальный трепет и благоговение перед тем, кто, будучи тенью, стал ярким софитом. Я жаждал встречи с ним; возможно, было во мне мазохистское и самовлюбленное желание, чтобы он пришел по мою душу, но я знал, что мне нужно стать скорпионом среди пауков, чтобы добиться внимания маньяка. Этим я и занялся. Шайка Чона нашла меня сама, или же я отыскал их совершенно случайно — никто так и не может дать тому ответа. Впрочем, достаточно знать только, что я вырезал всех, кто был с ним тогда, оставив Хосока стоять в крови его друзей и соратников. Это было моим способом устрашения, а он посмеялся и побранился, что, оказалось, зря точил нож прошлым вечером. Я хорошо помню режущее, до боли неприятное чувство в районе шеи, под волосами, где белая вязь проявлялась пламенем во время нашей первой встречи. Я не мог и не хотел избавляться от Хосока. Его безумие и бессердечность не были для меня чем-то удивительным, и то, что он делал с людьми, даже поражало меня. Как человек может разрубить кого-то на части, не моргнув и глазом? Чон фантазировал на славу и придумывал изощренные пытки для каждого неугодного, и моим людям, после того, как он присоединился к нашей растущей банде, становилось все труднее контактировать с ним. Я практически ничего не знал о нем кроме того, что он был связан со мной свыше. Он говорил, что пришел в преступный мир раньше меня и вел свою борьбу, но умолчал о том, что стало причиной его ухода на темную дорогу. Однако я точно понял, что Хосок хотел — и пытался — убить меня. Я вовремя понял, что пригрел под крышей того, кто с юношества истреблял мне подобных, торгующих жестью, и, сам не до конца понимая смысла своих действий, скомкал все чем занимался, забросил в дальний угол и построил благодаря Хосоку новое дело, завязанное на разобранных андроидах, которых еще можно было «использовать». По глазам Хосока я ясно видел, как он радовался, что ему не придется кроить мне череп. Деструктивная ярость. Вспышки гнева. Психологическая травма, поразившая все его сознание. Шизофрения. Такие слова проносились у меня перед глазами, когда я видел, с каким удовольствием он баловался с машинами и причинял людям боль. Но не тем, кто был невиновен. Я позволял ему мстить, и мстить жестоко, так, как он этого хотел и как умел. Кажется, для него я был не только партнером, но и исцелением. Большие фигуры в мафии не принимали нас, но никого из нас двоих это не остановило. Чона тоже мало что останавливало. Вскоре это перестало быть веселым, а я чаще наблюдал что-то странное, чего Хосок никогда раннее не делал. Его улыбка слишком быстро сменялась бездушным выражением, а когда он брал в руки оружие, то долго рассматривал его и водил пальцами с придыханием, будто пробовал на вкус очередное тело. Мое дело было под угрозой. Оставляя за собой кровавые следы, Хосок подвергал себя, меня и всех союзников опасности, что для нас, большой группировки, было недопустимо. Я все еще что не мог избавиться от него, ибо моя привязанность крепла и ковала цепи прямо на мне. Я хотел держать его рядом, хотел от него того, что он не мог мне дать, и как мог цеплялся за единственное, что было мне понятно и ясно. Однако Хосок искажал этот образ, а в тот день, когда он неосознанно попытался нанести самому себе смертельную рану ножом, я все решил. Что я испытывал, сдавая его, осталось в потемках моего прошлого. Как-то это вышло; немного с моей помощью, но только лишь для того, чтобы потом снова вести свою игру. Для Хосока была предписана казнь — неофициально, конечно, — но я слишком усердно плел из людей свои веревки, чтобы сдаться так просто. Мною овладела неистовая забота, которая прежде проявлялась лишь, когда Хосок ни с того ни с сего начинал истерить. Между тем меня гложила вина, но порой случалось чувствовать облегчение, словно так и должна была закончиться эта история темного меня. Я выпал из того мира, что пах кровью и звучал деньгами, полностью отдавшись тому, в чем был, по моему мнению, не менее хорош. Я был единственным, кто знал, как лучше всего обходиться с Хосоком, и полиция была ко мне снисходительна. Складывалось ощущение, будто в дурку я упек не Чона, а самого себя, но я ни о чем не жалел. Я знал, что стану белой вороной среди своих, что меня не поймут и попытаются даже убить, но тогда я принял бы это как рок, который давно должен был наступить. Я стараюсь восстановить. Если не все, то хотя бы то, что еще сохранилось. Никто не любил Хосока, никто не был настолько безумен, чтобы попытаться помочь ему, и только я да пара врачей могли спокойно находиться рядом с этой ходячей взрывчаткой. Быть так близко, чтобы слышать сбитое дыхание и шепот в пустоту, чувствовать дерганные прикосновения — лишь я. Образование и тот Намджун, что жил на другой стороне, погрязший в светлой войне умов, помогли мне защитить самое ценное. Не всегда я работал с психами, не всегда и с наркоманами, которых Хосоку довелось знать слишком хорошо, чтобы я мог спускать с них глаза. Даже находясь в четырех стенах, он продолжал вершить свое дело, свое собственное правосудие, которое было необходимо ему, как воздух, и я знал это. И позволял, потому что не мог отказать в последней отдушине.