Плацебо

Душа Тэхёна стремилась далеко за пределы этого мира, но тело было приковано к земле, как брошенный на дно якорь. Он чувствовал это ясно — особенно под таким дождем, как сейчас. Крупные капли стучали по капюшону, словно хотели что-то сказать, но Тэхён не слышал. Стекла машин покрылись слоем мутной воды, как и улицы, по которым дождевая вода плескалась ручьями. Все повторяется. Он даже к прохладе и ледяной воде уже привык, не шипел каждый раз и не прятался под плотной одеждой. Тэхён подумал о том, что солнечных дней, в общем-то, было не так уж и много, и все эти недели занял сплошной дождь. Несколько часов назад ему позвонили. Снова оттуда, из больницы, и хоть Тэхён уже знал, каких слов ожидать, все равно не сдержал слез. Юнги умер. Еще один человек освободился от своего тяжелого бремени, а Тэхёну все никак не везло. Тэхёна объял стыд, и он зарыдал даже не столько от боли утраты, сколько от осознания собственного одиночества и паршивости. Смерть Чимина рассекла их обоих напополам, уничтожила часть каждого из них, и только Юнги держался так, будто ему было все равно. Тэхён злился, разрывался в самой сильной своей ярости, но все эмоции оказались пустышкой: Юнги уже тогда знал о том, что его момент неизбежно наступает. И ничего не сказал, зная, что Тэхён не вынесет. Как же дьявольски больно, словно голыми руками пережимали сердце. Тэхён вышел на улицу ранним утром, когда еще солнце не поднялось, и закричал от боли и страха, не сдерживая мешающихся с дождем слез. И хотел, жаждал хотя бы на минуту стать машиной, чтобы умертвить воспаленное сознание и раствориться в чистейшей холодной пустоте, где не было места чувствам.

***

Рука Сокджина скользила по бумаге быстро, как перо на ветру, и найденный огрызок карандаша идеально вычерчивал темные линии. Пальцы чуть подрагивали от напряжения и усердия, которое андроид вкладывал в изображение, пока в голове бушевали мысли. Он отчаянно пытался перенести на бумагу тот образ Чонгука, не исчезнувший из его головы после того, как был нарисован, но не мог избавиться от Тэхёна. Его лицо, красивые линии скул, губы, которые он имел честь почувствовать, голос — все это было высечено в голове Джина, словно он весь состоял из одного этого образа и впитал его, был бесповоротно влюблен и ненавидел одновременно. Он отодвинулся от бумаги, чтобы рассмотреть получившееся, но тут же рассерженно скомкал и кинул за спину. Снова Тэхён. Очередное его изображение показывало расположение, дружелюбие, которые Джин никогда по-настоящему не видел на лице Тэхёна, но они, выдуманные, жили в его голове. С колотящимися от перегрузки висками он взял еще один лист и склонился над ним, вновь пересиливая себя, мучаясь от угрызений совести, что Чонгук превращался в Тэхёна раз за разом. Но мертвым ли не все равно? Джин дернулся. Ну вот, опять. Чем дольше он рисовал, тем чаще сравнивал и привыкал называть Тэхёна мертвецом. Но, в конце концов, он сам хотел, чтобы Джин признал его таковым. — Нуна? — Да, Джин, я на работе, — послышался из дисплея усталый голос Сольмин. — У тебя все хорошо? Как Тэхён? Джин чуть улыбнулся. Иногда ему казалось, что Сольмин была неким подспорьем, пластырем для ран. Она так часто приходила проверять Джина, что, казалось, стала в какой-то мере его частью, знала особенности его системы наизусть. И Тэхёна она тоже знала. А еще она по собственной воле разбиралась с Центром, который вскоре потерял связь с Джином: он просто исчез с радаров и числился лишь в базах, но Центр никаких обновлений от него не получал. Это накладывало ответственность на него как на объект, подчиненный людям, но Сольмин взяла все на себя. — Он снова ушел. Помолчав с минуту, Сольмин вздохнула. — Он меня ненавидит? — Нет, Джин, совсем нет! — тотчас затараторила Сольмин. — Просто, понимаешь… — Я его не виню, — сказал Джин, концентрируясь на прорисовке глаз. — Он был сильно привязан к Чимину и… он до сих пор любит его, и это нормально, что он… Что он хочет умереть. — Я знаю, что он хочет уберечь меня от чувств, которые могут сломать меня, но… — он выдохнул. — Я не хочу этого. Я же обещал, что буду с ним, когда ему хорошо и плохо. Обещал, что буду рядом, когда это нужно. И я готов сломаться от этой боли, только чтобы запомнить ее как боль, которую мне причинил самый ценный человек. Ту боль, что сделала меня живым. Она помолчала. — Он сказал мне удалить твои воспоминания. — Мне нужно будет лишь время на восстановление, я знаю это. Я постараюсь пережить… как это делают люди. Я справлюсь, Сольмин. И прости, но я не позволю тебе удалить это из моей головы, даже если ты очень постараешься. Девушка тихо усмехнулась. — Джин? — Да. — Знаю, такие вопросы обычно не задают… — она вздохнула. — Как бы ты описал свои чувства к Тэхёну? Снова Тэхён на бумаге. Здесь всё — его. Глаза, губы, брови, улыбка — его, а не Чонгука. — Это что-то очень… большое. Из-за этого чувства мехсердце качает энергию быстрее, а когда… Когда я слышу его голос, мне становится лучше. Оно жжется, очень сильно, иногда мне даже больно, но… Я наслаждаюсь тем, что могу ощущать его. Мне было радостно, когда он улыбался, а когда я снова видел, как он бьется в приступе, то думал, что должен быть таким же сильным, каким он обычно казался. И когда я представляю, каким мог бы быть мир, если бы ему не суждено было умереть… То… Джин замер на полуслове, осознавая свои слова в голове. — То?.. Взгляд упал на рисунок. Тэхён улыбался ему. — То чувствую, что я — человек.

***

Уезжать в другой город ради большой мечты было ошибкой, за которую Джин поплатился сполна. Осознание, что все надежды покатились к черту, из рук вон все не выходило, угнетало Джина, а увиденное после невероятно долгого отсутствия разъяренное лицо Чонгука и горящая ненависть в его темных глазах — уничтожили. Заявившись на порог Чонгука спустя полтора года разлуки, Джин ожидал нечто подобное, но надеялся, что вынесет — и напрасно. Он ранил Чонгука, мягко сказать, сильно: разодрал ножом и сделал вид, будто все нормально, будто, мол, должен был понять, что Джин не станет прожигать жизнь в одном месте. Но для Чонгука он был вероломным предателем, забравшим душу и сердце и бросившим их там же, на дороге, по которой уехал в этот злосчастный, проклятый Сеул. Объятия Чонгука были холодными. Не настоящими. Они больше не любили друг друга, но все еще были привязаны, как люди, которых больше ничего не держит вместе, но они продолжают жить иллюзией. Так спокойнее. Так можно чувствовать стабильность жизни. Полтора года они оба обратили в мгновение. И Джин все вспомнил. Перед глазами проносились цифры: количество таблеток, чтобы не перегнуть с дозой. Успокоительные. Снотворное. Алкоголь, что затыкает кричащей душе рот. «Зачем вернулся?» — вот, что стояло в глазах Чонгука, когда тот приходил домой и лишь проскальзывал мутным от спиртного взглядом по Джину, делающему занятой вид, в то время как сердца обоих стягивала смола смертельной тоски. Люди хрупкие. Могут сломаться или быть сломанными. А Джин трещал, как лед на озере теплой весной, и кошмарный треск этот слышал только он один. Жил с этим каждый день. Слишком многое в жизни он разделил с Чонгуком, чтобы потерять его так просто. Однако, пусть он и находился на расстоянии руки, Чонгука рядом уже не было. «Кто-то должен прекратить это». «Это становится опасным для нас обоих». «Давай не затягивать». Джин знал о том, что готовит себе смерть от передоза, но все равно продолжал, пока его тело не прекратило борьбу в одну ночь. И не мог узнать, что именно тогда Чонгук решит вернуться за полночь, именно тогда — вусмерть пьяный и накаленный спонтанной дракой, решит снова закатить ссору на пустом месте, а потом его надрывные крики спугнут птиц, что гнездились на том самом раскидистом дереве. Быстрее, туда, где нет боли. Наконец-то.