Питерская Золушка

      Осенние ночи, повисшие над Санкт-Петербургом, — это отдельный вид искусства. Если Достоевский уделил летним ночам целое произведение, то чего заслужили осенние? Роман? Эпопею? Вторую Библию? Правда переоценить красоту этого явления сложно. Потому что, что может быть эстетически красивее багряного листа, приземлившегося на тёмную, почти чёрную, гладь канала, густых серых туч, нагоняемых порывистым ветром, капель холодного дождя, стекающих по трёхсотлетним произведениям архитектурного искусства?       Конечно, любая красота относительна, и то, что сейчас кажется самым прекрасным, через мгновение может быть перекрыто чем-то намного более восхитительным. Но пока Вы не встретите нечто прекраснее ночного осеннего Питера, то признайте, что он — венец эстетического творения.       Арсений смело может оспорить все приведённые мною доводы. Потому что он уже увидел то, что намного прекраснее всего самого красивого во всём белом свете — два глубоких, как расщелины в каньонах, зелёных, как хвоя новогодней ели, дурманящих, как наркотик высшей категории, омута, принадлежащих долговязому рассеянному парню. Мучайся в творческом кризисе, потому что ничего кроме них рисовать не получается. Борись с бессонницей, потому что стоит закрыть глаза, перед ними возникают другие. Засыпай, но видь во снах чужие глаза, не дающие покоя. Да Арсению и не нужен этот чёртов покой, потому что жить в лёгком детском возбуждении намного интереснее.       Но питерские ночи тоже весьма привлекают Попова своей загадочностью, а ещё он умеет совмещать два своих краша: сидит на подоконнике, любуясь на освещённую фонарями набережную, и без конца болтает по телефону с человеком, который явился ему во сне накануне. Между губ зажат «Синий Винстон», и лёгкие целиком заполняются сизым дымом, после выдыхаемым в воздух. Арсений расслаблен настолько, что если прямо сейчас перед ним упадёт граната, он никак не отреагирует.       — Тогда профессор и говорит: «Поэтому у лягушек ядерные эритроциты», — заканчивает Антон рассказывать историю и протяжно смеётся в трубку. — Понимаешь? Ядерные! — Новая волна смеха. — У лягушек!       Честно говоря, Арс не понимает. В школе у Попова по биологии была твёрдая четвёрка, но только благодаря усидчивости и хорошей памяти. Спустя семь лет после окончания школы Арсений, напрягая все свои извилины, еле-еле может вспомнить, сколько хромосом у человека. Сорок шесть. Прямо как у тополя. Вот и всё, что может с уверенностью сказать Арс, но оптимизм Шастуна заразителен. Поэтому Попов выслушивает бесконечный трёп Антона внимательно, пытаясь вникнуть в смысл.       — Тош, — внезапно обрывает его мужчина.       — Да? — откликается Шаст.       — Мы разговариваем уже пятьдесят минут, — сообщает Попов с лёгкой улыбкой.       — Правда, — подтверждает Антон, взглянув на экран звонка. — Тогда завтра в семь…       — …на Чкаловской у выхода, — заканчивает Арс и стряхивает пепел с сигареты.       — Именно, — подытоживает парень. — До завтра.       — Пока.       Потушенный окурок летит в пепельницу. Фонарь за окном начинает медленно мигать и гаснет, погружая часть улицы в совсем неуютную темноту. Арсений ложится на подушку, закрывает глаза и теперь не видит зелёные омуты. Он тянет носом воздух и упивается видом всего Антона, нарисованного подсознанием на основании запомнившихся черт и собственных фантазий. Будоражит разум днём и не покидает ночью. Восхитительно.

***

      Прошло уже два дня с момента судьбоносной потери, а Шастун всё ещё оптимист. Жизнь всё ещё преподносит ему трудности, завёрнутые в салфеточку из приятных бонусов. Вот и сейчас: он, по сути, потерял телефон и, честно говоря, не знает, когда вернёт его, но подобрал этот телефон самый харизматичный и доброжелательный мужчина из всех, каких Антон когда-либо встречал. Голос Арсения по другую сторону динамика приятный с лёгкой хрипотцой, а заинтересованность, с которой он выслушивает Шаста, удивляет даже самого Антона. Просто он объективно не является очень интересной личностью. Так что же привлекло Арсения в Шастуне?       Этот и ещё миллион вопросов крутились в светло-русой головушке, пока Антон, стоя за кафедрой, читал своё эссе весьма скучающей аудитории, студенты в которой не стеснялись развалиться на парте, переговариваться в полголоса и заниматься всем тем, что обычно делают, убивая время. Шасту это особо и не мешало. Его дело — отчитать свой материал старому преподавателю и занять законное место в аудитории, где никто ему не помешает усваивать новую тему.       — Неплохо, Шастун, неплохо, — скрипя костями, произносит профессор, поднимаясь со стула. — Но я бы хотел увидеть больше влияния теории на дальнейшее развитие науки. Ведь по меркам того времени это была практически революция в естествознании, а ты так скромно отозвался о реакции и критике теории. Ладно, садись.       Если честно, то Антон пропускает всё, сказанное мужчиной, мимо лопоухих ушей. Он закатывает глаза, забирает с кафедры два листа, скреплённых степлером, и возвращается на место, пока преподаватель обозначает на доске тему урока. Внезапно Шаст чувствует острый недостаток кислорода и протяжно зевает, открывая тетрадь для того, чтобы начать конспектировать.       — Что-то ты сегодня невыспавшийся, — замечает откуда-то сбоку Дима, фокусируясь на усталом друге.       — Да спать лёг поздно, — поясняет Антон, откидываясь на спинку стула. — Разговаривал с Арсением по телефону.       — Воу, — опешивает Позов, — вы уже просто общаетесь?       — Почему нет? — Шастун хмурится. — Он звонит со своего мобильника, я — с твоего запасного.       — Я не про это, — говорит Дима, поражаясь медлительности Антона. — Я имею в виду, что вы болтаете просто так. Обычно с человеком в таких ситуациях не болтают.       — Господи, про что ты? Каких, блядь, ситуациях? — увиливает Шаст. — Он просто оказался приятным человеком, с которым просто приятно поговорить.       — Поговорить… — машинально повторяет Позов. — Ну-ну, — добавляет он неоднозначно и шепчет, приметив строгий взгляд педагога. — Ты бы себя в зеркало видел: взлохмаченный, невыспавшийся, но жутко довольный. Мне бы такие разговоры по душам, как у тебя с этим Арсением.       Антон хмурится и красноречиво щипает друга за бок, вынуждая его дёрнуться и замолкнуть. А сам погружается в размышления. Сложно породниться с незнакомым человеком за два дня. Бесспорно. Но почувствовать острую симпатию, необходимость в общении, желание присутствия же можно? Потому что это всё и ощущает Шастун. Ему надо, физически, чёрт возьми, необходимо слышать арсеньевский немного усталый, но от этого не менее радостный, голос.       Разговоры по телефону с Арсением — это потребность Шаста. Наравне с пищей, сном и самореализацией. Без них он уже и чувствует себя абсолютно по-другому. Словно кусочек пазла вытащили, и картинка кажется незавершённой. Абсурд. Антон видел-то Арса всего один раз, да и то в спешке не запомнил ничего примечательного. Но это не меняет того факта, что в столь короткий срок Шастун успел привязаться к Попову. Теперь хрен забудешь пресловутый голос с хрипотцой.

***

      Вообще для стандартного петербуржца день, прошедший без дождя, — это нонсенс, маленькая победа над природой и чёртов праздник одновременно. Особенно в такой склонный к осадкам сезон как осень. Но на улице среда, экватор недели, и господин Дождь решает наконец посетить северную столицу впервые за несколько дней. Проливается неожиданно, стуча по стёклам и гранитным мостовым, срывая планы многим людям, создавая в городе особую атмосферу питерского уюта. Маленькие дождинки-крошки стремительно летят с серого неба, разбиваются о гладь Финского залива и становятся частью огромного Мирового океана. Невероятно, да?       Арсений, например, бесконечно влюблён в такую погоду. Единственный минус — невозможно покурить. Сигарету сначала поджечь нереально, а потом она с завидным постоянством тухнет. Но если абстрагироваться от вредной привычки, то дождь вызывает в Поповом необъяснимое восхищение, перемешанное с ощущением спокойствия. Дождь — психолог, ей-богу. Конечно, если ты начнёшь выговариваться погодному явлению, то тебе нужен не психолог, а психиатр, но Арсению достаточно того, что дождь идёт за окном и вызывает в нём чувство умиротворения.       Поэтому Арс в абсолютно спокойном расположении духа появляется в условленное с Антоном время на Чкаловской. Дождь всё ещё херачит как из ведра, но Попов крепко держит в руках чёрный зонт и, в сотый раз щёлкнув зажигалкой, наконец поджигает сигарету. Дым медленно наполняет лёгкие и дарит Арсению ещё большее умиротворение. Он стоит на выходе под козырьком и наблюдает за входящими и выходящими из метро людьми. Все куда-то торопятся, спешат по делам. Алло, люди! В Питере бежать — это преступление, потому что это город неспешных прогулок вдоль каналов и проспектов. Вот Попов давно осознал эту истину, поэтому сейчас стоит, облокотившись на стену, и с полуулыбкой следит за хаотичным движением окружающих да нескончаемой пеленой дождя.       Для Арсения это оказывается действительно очень интересным времяпровождением, поэтому он не заостряет внимание на времени, которое стремительно утекает. Когда Арс наконец отвлекается от происходящего вокруг и смотрит на часы, то минутная стрелка уже указывает на половину часа. Он поднимает глаза к небу и видит, что оно потемнело, и за тучами проклёвываются редкие звёздочки. Мужчина выдыхает и ёжится — в конце концов он долго простоял на свежем воздухе без движения. Попов посильнее кутается в пальто и заходит в метро, следуя движению людского потока. Проходит через турникет, встаёт на эскалатор и опускает взгляд в телефон. Пусто. Ни одного уведомления. Где ты, чёрт возьми, Антон?       Ответ на вопрос кроется как нельзя близко. Когда Арсений отрывает взгляд от экрана, то сразу же встречает напротив себя два глубоких зелёных глаза. Их обладатель стоит на эскалаторе, движущемся в противоположную от Попова сторону, нетерпеливо стучит по поручню длинными пальцами, унизанными массивными, немного аляпистыми, кольцами, и смотрит чётко вперёд. Арс честно не успевает среагировать. Он замирает, стопорится и чувствует внутри волну необъяснимого жара.       — Антон, — тихо срывается с Арсовых губ, но Шастун не слышит.       Попов сразу же пытается набрать номер нового знакомого, но в ответ слышит лишь мерные гудки и голос оператора в конце: «абонент вне зоны действия сети». А сам Шастун уже давно скрылся в толпе. Арсений хмурится, но озираясь по сторонам, понимает, что на многолюдной станции найти Антона без мобильной связи — нереально. Поэтому он крепко сжимает руки в кулаки, оставляя на коже следы-полумесяцы, и двигается в сторону дома.

***

      — Ну и где ты, чёрт возьми, был? — беззлобно, но всё же с укором интересуется Арсений сразу, как дозванивается до Антона.       — Я уснул в вагоне, — послушно рапортует Шастун и слышит, как Арс заходится смехом на другом конце провода. — Не смешно. Я доехал до Комендантского проспекта, а там меня уже разбудила милейшая бабушка, потому что ей показалось, что мне уезжать в депо, находясь в непосредственно в вагоне, — это странно. А ему, видите ли, хиханьки да хахоньки. Я не выспался из-за тебя, похититель сна восемнадцатилетних подростков!       — Тише, Тоша, тише, — медленно произносит Попов, пытаясь успокоить скорее себя, чем нового знакомого. — Я, кстати, заметил тебя, когда ты поднимался по эскалатору.       — В смысле? — ошалело восклицает Шаст. — Почему не позвал?       — Пока сообразил, ты уже скрылся, — поясняет Арсений, садясь на привычный домашний подоконник. — Зато тридцать минут простоял на улице, ожидая тебя. Видел, какая погода?       — Довелось. Погода мерзкая до невозможности, но ты можешь считать это моей местью за прошлую невстречу.       — Какой ты, однако, бессовестный.       — Какой есть.       И Арс снова не может сдержать смех. Он почти что видит, как в зелёных глазах загораются огоньки, когда Шастун колко шутит. Поддразнивает. Играет на нервах, так и норовя перейти черту, но не делает этого. Попов не способен убрать со своего лица улыбку, вызванную звонком. Чужой голос из динамика греет душу.       Когда Арсений внезапно и продолжительно кашляет, то Антон вздрагивает.       — Арс? — пытается подать голос Шастун. — Ты в порядке?       — Да, — чётко обозначает своё состояние мужчина. — Говорила мне мама: «Сеня, бросай курить». Не послушал ведь.       — Ты ещё и куришь, — удивляется парень. — А меня называл бессовестным.       — Потому что ты такой и есть.       — Сам такой.       Они — малолетние дети, честное слово. И неважно, что на двоих количество прожитых ими лет превышает четыре десятка. Вот вообще по барабану. Они — мечтатели. Грезят о будущем и ненастоящем, умело лавируя между преград реальности. Они — родственные души, о которых пишут только в книжках. Найдут друг друга, несмотря ни на что. Пожалуйста, возводите между ними стены, разливайте океаны, устраивайте мировые войны — им до звезды. Рано или поздно они встретятся, и тепло, фокусирующееся в сердце во время диалога, станет пламенем и спалит к чертям весь мир.