Инсомния

/flashback/

— Мне сейчас крайне неловко от того, что вы не знакомы, — сообщает уже хорошо подвыпивший Тэхён, удерживая в руке стакан с виски, — но это Чонгук — мой хороший друг. Чонгук, а это Чимин — мой сводный младший брат, — Тэхён улыбается, свободной рукой притягивая к себе Чимина за плечи, от чего брюнет шатко отклоняется в сторону и быстро высвобождается из назойливых объятий брата. Кажется, что ещё немного и Тэхён вполне смог бы поцеловать того в макушку. — Как ты только его терпишь? Привет, Чонгук, — у Чимина слишком очаровательная улыбка и голос, который приветствует Чонгука, сразу располагая к себе. — А ты разве нет? — Чонгук в ответ протягивает руку для рукопожатия, не смея отводить взгляда. — Уже пять лет, как не терплю. С этим сумасшедшим алкоголиком не уживёшься. Думал, он завязал. Приехал, а он и не собирался это дело бросать, — Чимин направляет взгляд на нахмуренного Тэхёна, который грозиться вылить на его голову содержимое стакана, если тот не закроет эту тему. — Кто бы говорил, — Тэхён вздыхает и, после звука вызова на телефоне, ставит стакан на журнальный столик возле дивана, на котором расположился Чонгук, делая в момент серьёзное выражение лица и интонацию, — вынужден вас покинуть. Это по работе, — Тэхён удаляется к выходу, оставляя наедине Чимина и Чонгука на просторной кухне, подсвечиваемой лишь небольшми надгарнитурными лампочками. Чимин неспешно снимает с себя кожаную куртку и поправляет намокшие от дождя пряди чёрных волос. Чонгук отворачивает голову к окну, делая маленький глоток пива из банки, ощущая носом наверняка дорогой парфюм. Ему уже не так неловко, как прежде. К людям, способным жить в дороговизне Чонгук привык. К немногим. В этом списке лишь один Тэхён, но это не меняет суть. Он уже давно свыкся с тем, что его финансовое различие с Тэхёном это абсолютно нормально, это не должно приносить ему дискомфорта в общении с ним и отдельно его кругом общения. Чимин стоит перед ним абсолютно красивым молодым человеком. Подтянутое тело с подкачанной грудью и ногами, медовая кожа и прекрасно подобранный аутфит: на нём чёрный фирменный лонгслив, рукава которого сейчас он закатывает в две четверти, узкие чёрные джинсы, рваные на коленях, узенькая серебряная бляшка на ремне, несколько попарных колец на пальцах и, кажется, такая же бешеная страсть к проколам на ушах, как и у Чонгука. — Это удивительно, — первым начинает диалог Чимин, присаживаясь на диван рядом с Чонгуком, откидывая голову назад и вновь проходится пальцами по густым волосам, зачесывая их назад. — Что? — Чонгук поворачивает голову и обращает к нему свой взгляд. — У него никогда не было друзей, — тихо говорит Чимин, поворачиваясь к Чонгуку, заглядывая напрямую в глаза. Расстояние в несколько сантиметров Чонгуку отчего-то тяжело дается. Отчего-то пиво становится до жути невкусным и больше нет желания его в себя вливать. Он делает последний глоток и оставляет банку с пивом на столике. У Чимина ореховые глаза необычной формы, которые смотрят сейчас прямо в его, и искусанные губы. Представляю, думает Чонгук, как же тяжело было воздержаться тем, кто тебя целовал, от желания укусить твои губы напоследок. И от своих нелепых мыслей ведёт плечами, отворачиваясь вновь. Какое ему дело до тэхёновой прошлой жизни, о которой хочет рассказать Чимин? Но Чонгук внимательно слушает о том, что Тэхён неплохой человек, врач от Бога, о том, что Чимин всегда чувствовал по отношению к нему нечто родственное, не являясь родным братом, о том, что Тэхён спасал его не раз, и Чонгук слушает всё, не пропуская ни единого слова, не смея удивляться тому, к чему весь этот разговор; просто слушает, не замечая уже давно и как повернулся к нему всем корпусом, всматриваясь в его профиль, и как расслабился, приклонив голову набок, как не сводит глаз ни на долю секунды. Как почти не дышит, пытаясь услышать каждое слово, не перебивая своим дыханием. — Ты хочешь закурить? — внезапно прервав свой оживленный рассказ, Чимин поворачивается к Чонгуку, тем самым заставляя его резко встрепенуться и начать искать взглядом телефон с наушниками. — Я..не курю, — говорит Чонгук, впуская пятерню пальцев в волосы, пытаясь чем-то себя занять. — Точнее, в этом доме не курю. Чимин молчит. Непозволительно долго молчит, думает Чонгук, и решает вновь вернуть свой взгляд на него. Чимин смотрит на него, сдвинув брови к переносице, чуть приподняв голову. Всё бы ничего, если бы у Чонгука не вылетало бы бешено стучащее сердце от его взгляда. Что, чёрт побери, творится здесь и сейчас с Чонгуком? И где Тэхён, который мог бы разбавить собой обстановку? Чонгук невыносимый социофоб и Чимин не должен сейчас так смотреть на него — в упор. Не должен так тихо, почти не слышно усмехаться, переводя взгляд на лежащую рядом свою кожанку, не должен доставать сигарету из пачки одних из самых дорогих, крепких и аккуратно зажимать своими пальцами её между чонгуковых губ самостоятельно, поджигая. Поджигая на этом и Чонгука. Глупости, думает Чонгук. Он просто открытый человек. Просто общительный, совсем не такой, как я. Он просто особенный. Этот парень, Чимин, просто особенный. — Я знаю, что нельзя. Никому нельзя в этом доме. Но нам с тобой можно, — уголки его губ дрогнули, а после первая его затяжка пришлась до невозможности красиво. Настолько красиво не бывает. Не бывает и Чонгук прекрасно понимает, что ничего сейчас не понимает. Он зажимает сигарету двумя пальцами и оставляет себя без затяжки, задерживаясь на том, как Чимин приоткрывает губы и выпускает дым изо рта, прикрыв глаза. Чонгук ловит себя на мысли, что ему до изнеможения хорошо, пока Чимин находится рядом с ним сейчас. Он хорошо понимает, что если сейчас тот встанет и уйдет, он просто пойдёт следом. Следом за ним.

/end of flashback/

Совсем не волнует то, что сейчас можно свернуть голову или переломать себе остальные кости, ускоряясь в беге, лишь бы убежать от всех ужасающих мыслей, что селятся в голове Чонгука, пока он бежит посреди проезжей части ночью, в безжалостный осенний ливень, что топит улицы. У Чонгука обнажаются все нервные окончания, у него сейчас в груди столько благодарности к Чимину, за то, что тот не переломал ему ноги и Чонгук способен бежать сейчас к нему, что есть силы, наплевав на сломанные рёбра, которые сейчас, кажется, раскрошатся, которые сейчас разрежут лёгкие Чонгука или проткнут насквозь и так смертельно больное сердце. Совсем не больно, снова твердит себе Чонгук, ускоряя бег, сжимая зубы из-за убывающих сил. И ему действительно совсем не больно. Так легко, что хочется кричать и отрывать от себя куски, лишь бы не знать какая боль посетила Чимина. Прямо сейчас. В этот самый момент, пока Чонгук бежит, бежит, бежит. Без остановки. К нему одному. Какое ему дело до сломанных костей в теле? Какое ему дело до противопоказаний Тэхёна и дыхания в решето? Какое ему дело, когда тот, ради которого ты готов сам себя подставить мясорубке, ради которого ты раздробишь себя в порошок, принимает боль на себя? Твою же боль, полностью заслуженную только тобой и никем иным более. Почему же так легко? Насколько же Чимину сейчас должно быть больно, раз Чонгуку невыносимо легко? Что же наделал Намджун? Почему сорвался сейчас? Как он мог? Как убежать от этих вопросов, которые заставляют голову кипеть под холодными каплями дождя? Чонгук выучил адрес Чимина наизусть. Каждую составляющую букву, каждую цифру и мысленно прокладывал туда маршрут. К подъезду, в лифт, направо и его дверь. Дверь, за которой есть он. Дверь, за которой можно увидеть того, в ком твоя жизнь ознаменовавшаяся болью — грандиозной любовью, поставившую на колени и измывающую тонкими прутьями по голому сердцу. Чонгук врывается с грохотом. Хочется закричать, найти его сразу в этой темноте и понять, что всё хорошо, что всё то, которое ещё секунды назад рвало его голову на части — настоящий бред, мысли обезумевшего, как говорил Тэхён, что у Чонгука явная паранойя: Намджун бы не посмел. И Чонгук сейчас подставился бы снова под кулаки Чимина, Чонгук снова смог бы получить эти удары, снова сравняться с землёй, снова чувствовать лишь запах и вкус крови, лишь бы заполнить эту чёртову пустосту в своём теле, заполнить тем, что внутри него живёт и правит изо дня в день — болью. Пусть только не Чимин. Пусть только он дышит ровно. Пусть только будет рядом сейчас. В квартире душащая тишина и темнота. Лишь шум дождя и синий свет с окна кухни падает на пол. Лишь только они составляют это место. И Чонгук замирает. Нет никого и ничего. Нет Чимина. Лишь холод и желание пробить себе голову о стену. Почему с ним так подло играет жизнь? Почему тянет за струны вовсе ненастроенной гитары, совсем не способной к музыке? Почему эта жизнь всё ещё удерживает его, не позволяя уйти и не вернуться? С Чонгука стекает дождевая вода, а рёбра, кажется, и впрямь раскрошились прямо под бледной кожей с гематомами. Его трясёт от неимоверного холода сейчас; по телу разошлись крупные мурашки, мокрая одежда прилипла к похудевшему за последнее время телу. Он стоит посреди кухни и всматривается в белые полосы дождя за незашторенным окном. И тело начинает такой родной и поселившийся в Чонгуке навсегда непоколебимый тремор. Опоздал? Что если Намджун действительно переломал Чимина полностью и просто погрёб под землю, лишив Чонгука этой боли самостоятельно, когда его никто об этом не просил, когда это должно было оставаться с Чонгуком до конца дней? Что если Чонгук всю жизнь будет испытывать эту невыносимую, скребущуюся по венам истерически обнаженную пустоту? Что если Чонгук просто не сможет избавить себя от этого? Он не чувствует ничего. Ведь этого не может быть. Ведь нельзя не чувствовать ничего, когда ты любишь на последнем исходе своих сил. Нельзя видеть в себе смерть разрушительного, пока сам же разрушаешься. Нельзя упустить человека, пульсирующего в твоих висках. Просто невозможно и совершенно неправильно. Шум воды режет слух. Не дождь. Это вовсе не дождь, это боль капает на нервы где-то... В ванной. И Чонгук чувствует, как адски горит его тело. Как-будто раскалённое железо в его венах вместо крови. Как-будто он прямо сейчас пыхнет и разлетится пеплом. Он делает неуверенный шаг в сторону. Ещё. Ещё три. И сбивается со счёта. Кажется, что ручка ванной комнаты может расплавится от его прикосновения. Чонгук распахивает дверь неуверенно и больше не видит ничего перед собой. Голова просто перестаёт функционировать, просто пропадают все слова, которые должны были быть когда-нибудь озвучены им. Пропадают все нервы и все и так пропащие чувства. Чонгук перестаёт чувствовать не только боль, но и себя в целом. А потом накрывает волной. На Чимине нет ни единого целого места. Неизвестно, сколько он пробыл в этом душе, но кровь с его тела просто-напросто уже не смывается. Прижав ноги к груди, обхватив их руками и, опустив голову на колени, Чимин сидит в ванной, вода в которой перемешалась с кровью настолько, что берёт только её насыщенный цвет. Его голова бессильно поднимается, он неспешно моргает и поворачивается к Чонгуку, застывшему в дверях, потерявшему возможность дышать. У Чимина разбито лицо так, как никогда не разбивал он его Чонгуку. По виску медленно сочится кровь вперемешку с водой, и он непрерывно смотрит Чонгуку в глаза. Этот взгляд точно вцепится последнему внутрь острыми когтями, пришьет сам себя к его коже острыми иголками, толстыми нитями и будет умолять не отпускать никогда, — и никогда Чонгук не в силах будет отпустить. Так Чимин никогда не смотрел на него. Глазами полными отчаяния и полными душевной боли, которая вливается в него с новой силой, потому что физическая не отпускает одновременно, не позволяя Чонгуку подойти к себе. Будто теперь уже и его душа оторвана от него и не способна вернуться на прежние свои места. Будто теперь и он на крайностях. Чимин молчит. Конечно же, он молчит. Ему нечего сказать тому, кто заставил его быть частью той боли, которой он стал. Ему нечего сказать просто потому что он не знает как быть с человеком, который никогда прежде не видел его таким. Настолько слабым. Ему нечего сказать человеку, который его разрывающе любит. Чонгук подходит медленно и опускается на колени. Сколько раз он делал это перед ним. Мысленно и в действительности. Сколько раз при этом не мог сказать и слова, потому что кровь застилала глаза и рот. И сейчас, когда ничего не мешает он не может вымолвить ровным счётом ничего, потому что он парализован. Та пустота, что внутри него хуже, чем может ощущаться боль. Кажется, в тысячи раз хуже. Чонгук своей пустотой способен ощутить боль Чимина. И кто может их спасти от этого крушения? — Чимин... — всё, что выжимает из себя Чонгук, понимая, что его имя расходится по собственному телу в несколько тысяч ватт. Чимин молчит. От его молчания Чонгуку лучше будет просто вскрыть себе вены и истекать на этом полу вместе с ним одной кровью, чем слушать его кричащее, оглушимо громкое молчание, которое просто въедается в каждую клетку его головного мозга и разъедает его подобно кислоте. Чонгук поднимает дрожащую руку и касается его оголённого плеча. Как же нестерпимо трудно сейчас соединяться с ним касанием, а не ментально. Как же сложно касаться того, кто тебя изранил всего вдоль и поперек, а сейчас на твоих глазах крошится. А ты с ним надламываешься ещё сильнее.

/flashback/

— Терапия, не так ли? — Чимин закатывает рукава лонгслива, поправляя дорогие часы на левой руке, — Вы чертовски похожи, а ты умудряешься выделяться на их фоне. Удивительно, — Чимин умело подтверждает факты, только... — «Их»? Не понимаю, о чём ты, — Чонгук смотрит на Чимина непонимающе, стараясь не выдать настоящих эмоций того, что обеспокоен и не хочет раскрываться перед ним нараспашку. — Ты его пациент, — констатирует факт Чимин, прищуриваясь вновь, будто пытаясь отыскать в Чонгуке что-то крайне неизвестное ему. Чонгук чувствует напряжение в своих конечностях от сказанных слов. Вспоминать всё, что осталось и останется в прошлом совсем не хотелось. Чонгук не посмеет покалечить своё будущее прошлым. Теперь уже нет. Он не собирается его парализовывать. По крайней мере, Тэхён ему это обещал. — Что ты хочешь этим сказать? — с нажимом спрашивает Чонгук, точно уверяя себя в том, что после ответа Чимина они не будут развивать эту тему дальше. — Пациенты Тэхёна всегда одинаковые. Они приходят в одно время, уходят в точности другого времени, они знают его номер телефона, но никогда не наберут ему самостоятельно. Они никогда не позволяют себе курить в его доме, — они совершенно отчаявшиеся люди. Так много молодых парней и девушек, ты среди них, и только ты нарушил тот барьер, который поставил Тэхён сам для себя. Ты пациент, который спасает его. Ему ведь самому на самом деле нужна помощь как можно скорее, — Чимин расслабляюще улыбается уголками губ в ответ на серьёзное выражение лица Чонгука, — думаешь, я пугаю тебя? Нет. Просто хочу сказать, что всё дело в тебе. Наверняка. Он держит тебя около себя. Почему? Потому что ты, Чонгук, ему нужен. Понимаешь? Не понимает. Помощь Тэхёну? О какой помощи идёт речь, если предпосылкой их дружбы с Чонгуком стала рука самого Тэхёна, протянутая Чонгуку, когда это было необходимо? О какой помощи идёт речь, когда Тэхён самый чистый и спокойный человек в жизни Чонгука? Тэхён никогда не проронит ни одной отрицательной эмоции: он тот человек, который умело держит ситуацию под контролем, даже если всё это похоже на конец. Разве человек, нуждающийся в помощи сам смог бы волочить на своих плечах незнакомца и буквально давать ему новую жизнь? Разве такой человек в силах сделать это? Чонгук не понимает смысла всего сказанного Чимином и лишь неуверенно кивает ему в ответ, который взглянув на экран своего телефона, хватается за куртку. — Мне пора. Я здесь совсем ненадолго. — Он накидывает на плечи кожанку, вновь поправляет и так идеально лежащие волосы — видимо, врождённая привычка, встаёт и протягивает Чонгуку руку, — приятно было пообщаться, Чонгук, — его рука тёплая и лишь металлический холодок колец чувствуется особенно. Чонгук молчит, сжимает его руку в ответ и так же не смеет сводить с него своего взгляда. Рукопожатие не должно быть таким долгим, должен подумать Чонгук, но вместо этого снова думает о том, что Чимин — особенный человек, мельком заглянувший в его жизнь, толком ничего и не сделав. И если сейчас он развернётся и уйдет, Чонгук просто пойдёт следом. Следом за ним. — Чимин? — Да? — брюнет разворачивается уже у входной двери, точно смотря прямо на Чонгука и никуда более. — Мы увидимся ещё? — Не сомневайся в этом. Он открывает дверь и скрывается за ней в шуме дождя. Чонгук уверен, что способен прямо сейчас встать и пойти следом за ним.

/end of flashback/

Касаться Чимина всё ещё крайне невыносимо. По его плечам, по которым расписались гематомы струится вода. Ледяная вода. Даже когда Чонгук подхватывает его на руки она не перестаёт стекать с него кровью. Чонгук шатается из стороны в сторону, рёбра ломит неистово, но как же плевать. Как же плевать, когда в руках он — самый сильный и самый слабый. Он — вся его жизнь в одних руках. Его покалеченная жизнь, так она выглядит. Разбитой, измученной, с потухшим взглядом. Жизнь, которая способна его ставить на колени и которая сама способна сдаваться. В спальне Чимина очень холодно. Окно открыто настежь. Как-будто это сделано для того, чтобы заморозить все острые ощущения. Кто знает, может Чимин специально делает это. Обливает себя и свои раны ледяной водой, открывает окно нараспашку, чтобы обветрить своё тело, дожать его до точки невозврата. Кто знает. Чонгук опускает его на кровать и спешит укутать в тёплое одеяло чуть ли не с головой и только потом спешно закрывает окно, зашторивая его, лишая их даже ночного света. Чонгук опускается на кровать рядом с ним медленно и боится сделать то, что сможет выломать всю обстановку. Он руками аккуратно касается закутанных, дрожащих плеч Чимина и больше ничего. Не слышно ничего, кроме... У Чимина такое же дыхание через решето, как и у Чонгука. Такое же хриплое и невыносимо тяжелое. Чонгук дышит точно также прямо сейчас. Что же они сделали со своей жизнью? Что же сделала с их жизнью любовь — разрушительное чувство? Зачем заставила их дышать одним дыханием на двоих? Ведь никто из них просто не способен дышать в одиночку. Это выше сил каждого, выше их способностей. У Чимина прикрыты глаза, и Чонгук видит в темноте, как подрагивают его ресницы. Что если Чимина также поразил инсомнический синдром? Что если он также не в состоянии уснуть? Он дрожит отчаянно. Прямо сейчас, в руках Чонгука, рядом с ним, пока Чонгук прижимает его к себе сильнее, пытаясь унять эту дрожь, которая не может никак отпустить. Каково это прижимать к себе свою безжалостную боль, свою безумную любовь и жизнь во всех её пониманиях? Прижимать её к своей груди, заставляя делать тебе невыносимо больно снова. Каково это без памяти приручать её к себе, к своим кровоточащим ранам, которые она же тебе и принесла? Каково это заставить её чувствовать эти раны, позволяя ей дальше раздирать их? Больно. Чонгуку до невозможности больно чувствовать его, Чимина, тёплое дыхание на своей шее. До невозможности больно понимать, что его губы в пару сантиметрах от его кожи, которая обжигается сейчас. Больно держать его за плечи, едва губами касаясь его влажного лба. Чонгуку просто очень больно любить его. — Уходи, — тихо шепчет Чимин, и Чонгук чувствует буквально каждое его движение губами на своей шее, — умоляю, уходи из моей жизни. Я устал чувствовать тебя так сильно. И в воздухе повисло тихое и несказанное вслух «Останься со мной. И просто, прошу тебя, давай найдем выход».

«...бремя, бремя, что несем мы - любовь. Кто отрицает? Во сне она касается тела, в мыслях сооружает чудо, в фантазиях страдает, пока не рождена в человеке - смотрит из сердца, горит непорочно - ведь бремя жизни - любовь, но мы несем это бремя устало, и должны найти покой в объятьях любви, в конце концов, найти покой в объятьях любви Нет покоя без любви, нет сна без сновидений о любви - безумствуй или будь холодным, преследуемым ангелами или машинами, последнее желание - любовь - не может быть горьким, нельзя отрицать и невозможно скрыть при отрицании: груз слишком тяжел»