Инсомния

Найти выход? А существует ли он в этом тупике? Чонгук быстро распахивает глаза. Сколько он спал? Ведь совсем немного. Не более часа — это точно. Ещё недавно была темнота, а сейчас свет назойливо пытается ворваться в спальню. Сегодняшнее утро полностью сконцентрировано в чонгуковой голове. Беспрекословно подчиняется ему. Потому что кругом тишина, давящая на слух. Не слышно даже дождя, который бил по крыше всю ночь. Не слышно может быть просто потому что рядом хрипло дышит спящий Чимин? И ничего не должно существовать в принципе для него больше. Чонгук наблюдал за ним всю ночь. Его руки всю ночь гладили ледяные плечи и обжигались. Всю ночь Чонгук касался Чимина. Он одел на него свою чёрную толстовку; ту самую, которую кинул в него Намджун. Чонгук так много касался его, лишь сильнее раня себя. И это настоящая пытка. Нет, от такого лучше было бы отказаться. Нет ничего хуже понимания, что уже утром ты снова будешь тем, кем был и вчера, и неделю назад, и полгода назад. Что уже утром эти глаза, что напротив распахнуться и снова оттолкнут. Что уже утром ты снова поймешь, что твоего счастливого будущего просто не существует. Ведь оно парализовано вместе с тобой. А ощущать его тепло не более, чем просто раздирание незаживающих ран. Потому что Чимин всё ещё недоступный, потому что он такой же разрушительный. А пока есть ночь — люби её. Люби и его, спящего рядом. Такого сломанного сейчас. Люби того, кто не в силах полюбить тебя. Люби того, кто был способен сломать тебя. Всё, что происходит ночью — остаётся там навсегда. Но это лишь сказки для детей и не более. Всё это просто ирония в её чистом виде. Потому что так просто и легко не бывает. Эти однотонные стены, такие же однотонные тёмно-зелёные шторы, которые ночью Чонгук в спешке задвигал, мигающий уведомлениями телефон на тумбочке и длинный светильник в углу комнаты. Но ещё ближе Чимин. И вся идиллия сыпется. Потому что на нём всё также нет живого места. Как и ночью, как и всё это время. Чонгук медленно поднимает руку с чиминова плеча и садится на кровати, свешивая с неё ноги. Что делать дальше? Оставить его здесь одного с этими ранами и засохшей кровью на теле, как делал это каждый раз Чимин по отношению к нему, или остаться и найти всё-таки этот чёртов выход? А существует ли он в этом тупике? Чонгук чувствует, как остро болят сломанные рёбра и вспоминает то, как Тэхён просил его не идти на эти жертвы, ради усмирения боли другого, твёрдо уверяя того в том, что они сделают перевязку. И что вообще такое сломанные рёбра с тем, что делят эти двое? Попросту болячка, которая легко затянется. А что насчёт того, что внутри? Чонгуку уже попросту не хочется думать об этом. Не хочется, потому что от этого нет дела. Взяв телефон с тумбочки, он встречает несколько пропущенных вызовов от Тэхёна и краткое, но вполне понятное «перезвони, когда придёшь в себя». Кто вообще, как не Тэхён знает Чонгука даже лучше, чем он сам? Кому, как не Тэхёну знать о том, что Чонгук действительно не в себе и о том, чтобы придти в состояние полного покоя Чонгуку нужны либо время, либо успокоительные, которых сейчас нет, либо же Чимин, который сейчас далеко не в порядке. До чего же странно, думает Чонгук, и невольно вспоминает заезженную фразу Ницше, оборачиваясь взглядом на спящего, покалеченного Чимина: «То, что нас не убивает — делает сильнее». И до чего же странно видеть свою жизнь спящей. Такой, какая она есть — полумертвая, но за которую ты отчаянно пытаешься зачем-то удержаться и которая беспрекословно держит тебя, не позволяя отпустить. Чонгук открывает диалог в сообщениях с Тэхёном и набирает: «Всё в порядке. Скоро вернусь», но тут же стирает, не зная, вернётся ли он в скором времени домой и вернётся ли вообще. Сможет ли теперь оставить Чимина, когда тепло его рваного дыхания грело всю ночь, пусть и делало до изнеможения больно? Сможет ли теперь Чонгук дать Чимину побыть на его месте? Вряд ли. И Чонгук блокирует экран телефона, отбрасывая его в сторону. Он встаёт с кровати медленно, стараясь не издать лишних звуков, а также стараясь не смотреть в это разбитое лицо. Пусть всё остается в голове до тех пор, пока глаза напротив не распахнуться и не оттолкнут. И скрывается за дверьми спальни.

******

Стоя перед большим панорамным окном, как ещё недавно Чонгук, и держа в одной руке сигарету, а в другой — телефон, Тэхён кусает губы, смотря на тревожное «набирает сообщение...» от Чонгука. Значит, всё в порядке, думает Тэхён и оставляет телефон на небольшой софе рядом с окном, зная точно, что сообщение не придёт, — Чонгук не собирается сейчас затевать разговор по сети, пускай это будет даже одна краткая фраза. И Тэхён прекрасно знает, что Чонгук сейчас у Чимина и что если Намджун действительно сделал то, что обещал, то Чимин просто не в состоянии навредить Чонгуку сейчас. За его новые раны Тэхёну переживать на сегодня не придётся, а вот за душевным состоянием стоит. И сейчас Тэхён знает это и чувствует, как никто другой. Он тушит сигарету, запускает длинные пальцы в пепельно-блондинистые пряди волос и слегка тянет их, присаживаясь на кожаное чёрное кресло напротив такого же дивана, на котором расположился внутренне лихорадочный Намджун. Тот лежал на спине, неподвижно, смотря точно в потолок, сжав пальцы в замок над грудью, казалось бы, совсем не моргая. Кровоточащие ссадины уже обработаны, и теперь небольшой пластырь в тон кожи закрывал разбитую скулу. — Что послужило причиной? — спрашивает спокойно Тэхён, легонько постукивая острыми кончиками пальцев по своему колену, откидываясь на спинку кресла. Намджун вдруг резко начинает моргать, а потом поворачивает голову в сторону Тэхёна и держит длительную паузу, после которой вновь обращает свой взгляд в потолок, отвечая: — Я себя, кажется, перестаю контролировать. На нём была его одежда, ты понимаешь? Я ведь вспомнил всё: всё, что было до всего этого. Я этими воспоминаниями ведь пытался сдержать себя, Тэхён, изо всех сил, но потом видел перед глазами Чонгука и то, как он себя по кускам из-за него собирает и... — Намджун сжимает руки в кулаки и старается, вероятнее всего, говорить спокойнее, но получается это у него провально. А после замолкает, сглатывая. Но Тэхён не изменяет своим принципам. Он бы сейчас мог запросто осудить Намджуна за то, что тот натворил, но не делает этого. Не делает, потому что внутри у него борются две противоположные друг другу стороны, и он предпочитает выйти за рамки этой борьбы — выйти навстречу к чистому разуму. Это же ведь Тэхён. Человек, умеющий полностью держать ситуацию под контролем. — Намджун, послушай. Всё, что заложено в человеческом мозгу просто так кулаками не выбьешь. Физическая боль может быть ужасной, но поверь, то, что творится внутри не сравнить ни с чем. Тебе могут вырезать аппендицит, чтобы он не мучил болями, тебе могут сделать операцию на глаза, чтобы улучшить зрение, тебе могут, в конце концов, ампутировать ногу или руку, если их поразят болезни, но к душе ты не подберешься, ты не вынешь из неё содержимое, и это чёртов факт, с которым просто мирятся люди. Тяжело, зачастую несознательно, но мирятся. Поверь, я знаю, о чём говорю, — Тэхён делает паузу, сглатывая и выпрямляется внезапно в кресле, сводя серьёзно брови к переносице, стараясь не идти на поводу у своих эмоций, — ты думаешь, я не хочу размазать Чимина по стенке за то, что он творит? Ты думаешь, у нас с ним кровные узы? Бред собачий. Чонгуку от такой боли легко лишь на время, я рассказывал тебе уже о том, что после такой пустоты проще сойти с ума или натянуть себе петлю на шею, чем вытерпеть. Эта лёгкость, как наркотик. Сейчас тебе хорошо — но уже через пару часов, ты готов с себя кожу сдирать от нехватки. Эти промежутки, эта лёгкость — опаснее в тысячу раз, чем боль, что терпит он. Хочешь сказать, ты желаешь такого Чонгуку? Я знаю, о чём говорю, снова хочет вставить Тэхён, но терпеливо выжидает паузу. Он расстегивает третью пуговицу тёмно-синей атласной рубашки, обнажая острые ключицы, примеряя все эти ощущения, о которых говорил, мысленно на себя, а Намджун сжимает зубы. Повисла тишина. Тишина в последнее время становится у каждого из них всё громче и громче. Отсутствие Чонгука в этом доме лишь натягивает острую струну тревоги, а разговоры о нём — о том, что он может терпеть сейчас, через минуту, через час — слишком опасны также для каждого. Чонгук для каждого из них незаменим. Этот блёклый, оторванный от всего мира человек, которого пришлось подобрать и приручить, которого смогли снова заставить жить, дали новую жизнь, что теперь у них же на глазах и ломается в щепки. Это равносильно тому, будто несёшь на себе непосильный груз на высокую гору и, спустя длинный путь, когда ты почти преодолел все трудности, почти дошёл до вершины горы, ветер срывает тебя и несёт к обрыву, где ты ломаешь себе позвоночник, оставаясь истекать кровью, смотря на ту самую вершину, понимая, что это конец. Конец всему. — Сейчас всё в порядке. И ближайшие несколько часов он будет также в порядке. Но потом, Намджун, — Тэхён встаёт и достаёт из пачки новую сигарету, поджигая её, по прежнему не изменяя своему спокойствию, — мы просто должны успеть отодрать его от ломки.

******

У Чимина небольшая, но довольно уютная квартира. По углам длинные вазы с растениями, которые, к удивлению, не засохли и не умерли, как внутри это сделал каждый, к слову, кто находится в этой квартире сейчас. Чистая кухня с большим окном с видом на весь город и небольшой обеденный столик. Это утро из ряда вон неправильное во всех своих явлениях. Неправильно для Чонгука вот так вот просыпаться рядом с Чимином, разделяя с ним одно дыхание на двоих и одни телесные и душевные раны, неправильно сидеть на его кухне, выкуривая вторую по счёту сигарету, вспоминая, как это всегда делал Чимин, как буквально вычерчивал каждый свой выдох дымом в воздухе. Всё так бесконечно абсурдно. Чонгук уже нашёл аптечку в квартире. Небольшой ящик с лейкопластырями, уже заканчивающийся бинт, пачка ватных дисков и две бутылки хлоргексидина, уже не раз использованные. Какие же знакомые воспоминания. Иронично. Этот запах заставляет голову раскалываться, а кровь к мозгу приливать в ускоренном темпе. Становится душно и воздух медленно сокращается. Какая же эта аптечка заезженная. Сколько же раз Чимин прибегал к её помощи? До бесконечности много раз, потому что на дне ящика разодранные в клочья пачки с сильнодействующим обезболивающим и стёртые в порошок таблетки. И Чонгук прекрасно знает, обезболивающие на какой основе требуются для того, чтобы стереть себя с лица этой жизни. Чонгук знает, как никто другой. И знает, против какой боли Чимин рвал эти упаковки в клочья. О чём сейчас он вспоминает? Его воспоминания запираются от него уже на середине жизни, не дают протолкнуться дальше, копнуть больше. Но он уверен, что когда-то он дышал проще, когда-то жил иначе, когда-то был другим Чон Чонгуком, абсолютно другим. Сейчас он — лишь склеенный по осколкам, собранный из другого материала, имеющий другие внутренности предмет. Но нет. Ошибка. Он чувствует. Значит, всё ещё человек. Человек, который вышел за рамки дозволенного и смог полюбить. Ступень ли это выше или ниже, — уже никто не скажет. Как можно любить так, чтобы теперь видеть, как человек, попавший под натиск твоего сумасшествия, дробит обезболивающие в порошок и рвёт на части упаковки не в силах больше держаться, потому что именно ты принёс ему эти мучения в жизнь? В дверном проёме, освещаемым уже потускневшими из-за погоды солнцем, материализуется совершенно непохожий на себя Чимин, опираясь бессильно о стену плечом. Чонгука резко выбивает из мыслей, и он поднимается на ноги. Всё, что было ещё минуту назад снова утекло в его копилку беспамятства. Лишь сердце бешено забилось при виде такого рушащегося Чимина, наверняка и сейчас нуждающегося в каком-либо лекарстве, которого нет. Он — абсолютное отражение Чонгука сейчас, только без дополнительного чувства внутри. Солнце падает ему прямо на лицо, подчеркивая разбитую губу, припухлость на глазу, который почти утратил способность открываться, содранные скулы, лоб, подбородок. Кровь беспорядочно присохла к болючим ранам, а тело словно отпустило из себя всё, что только было возможно. Он будто за одну ночь смог исхудать до невозможности. Сильные руки подрагивали, когда пальцы сжимались в кулаки при попытке выдавить из себя возможность крепко держаться на ногах, и Чимин не отрываясь смотрел на Чонгука. Почему его взгляд каждый раз выжигает в последнем все оставшиеся силы, заставляет ломаться и крошиться? Почему невозможно заставить себя противиться этому напору? Этот взгляд невыносимо холодный, невыносимо испепеляющий. В нём строкой читается «ты сломал мне жизнь», и Чонгук разбегается по тонкой нити огнём. Между ними несчастный метр. После ночи, когда Чимин буквально чертил слова своими губами от бессилия у Чонгука на шее, после ночи, когда их грудные клетки соприкасались, заставляя приводить этот мир в разрядку от встречи несчастных, изведённых болью душ, когда вдох и выдох был поделен ровно на такты между ними, сейчас — этот грёбанный метр — невыносимо большое расстояние. Они молчат, не в силах что-то сказать друг другу. Что говорить? Что говорить, когда тело каждого ещё ломит от этой ненормальной ночной теплоты? Что говорить, когда ничего не решить словами? Чонгук делает шаг навстречу. Вот он, тот же самый приём. Шаг навстречу, когда пути уже нет. Он подходит ближе к Чимину, не смея взглянуть в его убийственно пустые глаза. Держись, Чонгук, думает он, сжимая зубы и хватая Чимина за руку, нет, не ведись на собственные чувства. Заморозь их в себе на эти грёбанные пару минут. Лучше перетерпеть всё потом, чем показать ему то, что и так видно невооруженным глазом. Никто и не пытается нарушить тишину и дальше. Чонгук также молча ведёт Чимина, которому абсолютно плевать на то, что Чонгук мог увидеть в аптечке, к столу и аккуратно давит рукой на ноющее плечо, пытаясь его усадить на стул. Никто не посмеет сейчас ему помешать, и Чимин ни разу не сопротивляется. Чонгук сделает всё, что задумал и просто уйдет. Просто на время притушит раны, а после снова будет видеть Чимина в каждой своей галлюцинации, шатаясь от холода. Теперь эта ночная теплота сгубит его. Сгубит каждого из них ещё на двести процентов из ста возможных. Это более, чем понятно. Чонгук промакивает ватный диск хлоргексидином и аккуратно берёт Чимина за подбородок поднимая его лицо навстречу к своему. Хочется произнести глупое «будет щипать, но я постараюсь быть как можно аккуратнее», но, мать вашу, что это по сравнению с ужасным комом в горле, что душит их сейчас? Что это по сравнению с душевной мясорубкой? Он дотрагивается до запёкшейся крови и встречает первое сопротивление Чимина, но лишь сильнее нажимает на плечо и безэмоционально прижимает ватный диск к ранке, чуть приподнимая голову за подбородок. И снова встречается с убийственным взглядом. До чего же хочется лишить себя возможности видеть его, и до чего же хочется не сводить с него глаз никогда в своей жизни. Это зависимость. Дичайшая, противочеловечная, исходная. Чонгук наклоняет голову чуть вперед и видит в тёмном орехе глаз Чимина расширенный зрачок. Настолько близко, что хочется ещё, чтобы задушить себя этими возможностями видеть его, слышать его дыхание, касаться его, чувствовать, любить. — Я так ждал, когда ты уйдешь, — у Чонгука вздрагивает рука и ватный диск проходится по спекшейся крови, раздирая самый первый защитный слой разодранной скулы. И этот хриплый тихий стон Чимина вызывает у Чонгука определенную защитную реакцию организма. Его изнутри прокалывают иглами. — Я хотел уйти ещё ночью, — но голос спокойный, невозмутимый. За столько времени Чонгук научился подавлять в себе желание проявлять свои эмоции, пусть они и подавляют его взамен, — я всего лишь удостоверился в том, что ты ещё дышишь. Я не спал всю ночь, слушая твоё дыхание, чтобы в случае его остановки отдать тебе своё. Чонгук задерживается, пытаясь сконцентрироваться на ранах, которые уходят по лицу вниз к плечам, то и дело меняя ватные диски, промакивая их антисептиком вновь и вновь. В его лице не отражается ничего. Будто перед ним нет ничего и никого. Будто он никогда не болел, будто он новый и чистый. Будто не поражённый разрушительным чувством. Он оттягивает свою же толстовку с плеча Чимина, наклоняясь над ним сильнее, и тут же чувствует, как сковывает конечности, когда рука последнего накрывает его, сжимая, словно удерживая последнюю надежду. Как-будто Чонгук — и есть та самая надежда, которую они так отчаянно пытаются найти. — Я ненавижу тебя, Чонгук, — шепчет тихо Чимин снова в шею Чонгука и бессильно утыкается в нёё носом, — господи, как же сильно я ненавижу тебя. Удивительно, что полное отчаяние ещё не настигло. А крадётся где-то близко, раздирая медленно, не спеша.

******

— Ты когда-нибудь думал о том, что может его спасти? — внезапно нарушает тишину Намджун, не смотря на Тэхёна. — Нет, — он врёт, очень красиво и профессионально, укладывая в этом абсолютно уверенном и несломленном «нет» всё, что только можно сказать. А сказать можно о многом. Потому что Тэхён абсолютно такой же человек, как и другие. Он также способен чувствовать и дорожить. Он также может сострадать, только вот закрыт своим ледяным щитом от таких прелестей жизни. Закрыт, потому что не намерен показывать свою слабость, ведь если не будет сильным он, то кто? Кто будет способен выносить то, от чего бегут люди? Кто будет в силах протягивать руку помощи тогда, когда все, кто рядом будут тонуть в болоте жестокости нынешних дней? Тэхён скрывает, но он чёртов борец, который смог ввести в жилы Чонгука эту борьбу, без наличия которой возможно рассыпаться абсолютно и невозвратимо. Они снова молчат, предаваясь своим мыслям. У каждого они разные, но в итоге полностью одинаковые. Они совершенно идентичны друг другу, потому что каждого сковывает общая тревога. Возможно, общая. — Я пойду, — тихо говорит Тэхён, медленно поднимаясь, проводя по Намджуну своим терпеливым взглядом. Намджун молчит дальше, даже не думая спрашивать о том, куда это он так поздно ночью. Но он знает, что если Тэхён не канет сейчас в одиночество, то потеряет всё, на чём держится. Потеряет бдительность и снова заставит себя привыкать к тем, кто ему так дорог. Тогда-то никто не будет в силах поднять Тэхёна. Он прихватывает с собой бутылку виски, уверенно накидывает на себя чёрное пальто, поднимает воротник, как полюбил делать ещё давно, и хлопает дверьми, заставляя Намджуна буквально рассыпаться в этой тишине и в этом одиночестве, пытаясь смириться с тем, что натворил. Не чувствуя и доли облегчения за сделанное. Ведь Чимин напрямую зависит от Чонгука, Чонгук — полностью от Чимина. Лёгкая арифметика, и Тэхён ему это внятно, болюче пояснил. Мол, ты что, хотел именно такого для Чонгука? Тогда смотри и мучайся. Все мы равны перед болью, что нами владеет. И Тэхён всегда оказывается прав.

******

Этот маршрут слишком знаком. Нелегальный табачный магазин на углу, закрывающийся цветочный прилавок, пару цветных фонариков и ряд выставленных вдоль велосипедов. До жути скучная картина. И Тэхён плетется дальше, глотая по пути обжигающий виски из горла бутылки. Да плевать на репутацию, плевать, если уже завтра пойдут слухи, о том, что он спивается. Потому что всё остальное совершенно неважно. Тэхён имеет право сбиться с пути, он имеет право хотя бы на то, чтобы показать свою слабость просто-напросто самому себе. И сейчас он ждёт. Единственное, что ждёт — сообщение от Чонгука. Потому что Чонгук не может не заявить о себе. Тэхён ведь никогда не ошибался насчёт него, он точно и метко знает почти о каждой его гематоме на душе. Потому что он заглянул однажды ему туда и до сих пор пытается вырвать эти воспоминания из своей головы с корнями, и не так важно каким путём, пускай даже нужно будет вскрыть свою черепную коробку. Но сейчас время — единственный фактор, который способен выбить любого человека из абсолютно разумных рамок. Тэхён был везде. Он обошёл неспешно все лавочки, какие в какой-то мере были связаны с определенным событием в его жизни или в жизни Чонгука. Он обошёл все места, которые ещё не были осквернены тем, что переживают они сейчас. Там, на тех местах, они были счастливы все. Холодный ветер бьёт Тэхёна по лицу. Руки отмерзли не на шутку, а пальто давно уже не чувствуется на плечах. И он всё еще ждёт, шатаясь то ли от ветра, то ли от алкоголя в крови, смотря на зашторенное окно в квартире Чимина, где горит свет, пускай и в самом разгаре ночи. Если Чонгук там, то наверняка уже платится за то, что натворил Намджун. Наверняка, но Тэхён ещё колеблется, впиваясь ногтями в ладонь своей руки буквально до крови. И звонок разрывает его на миллиарды частей. Слишком громко, слишком ощущаемо. Тэхёна выбрасывает из реальности, стоит только услышать его неживой прерывающийся голос. — Всё оказалось намного хуже, чем я ожидал, Тэхён. Я в том самом месте. Просто приезжай и останови это. Я больше не в силах... Вот сейчас. Сейчас Чонгук платится за то, что натворил Намджун. Ведь Чимин полностью зависит от Чонгука, Чонгук — полностью от Чимина. И Тэхён снова оказывается прав.