Инсомния

/flashback/

— А вот и студия, — Чимин открывает дверь и проходит в просторное помещение, не включая свет, надеясь, что света восходящего солнца за окном будет вполне достаточно. Всё как и ожидалось: Чонгук следует за Чимином. Бар до полночи, затем холодный город под ногами до четырёх утра, а теперь Чонгук проходит следом за Чимином, осматриваясь по сторонам. Напротив них распласталось огромное окно, ловящее на себя первые признаки солнца, на полу переливающийся паркет, — наверняка дорогой, думает Чонгук. На всю длину стены вытянулось широкое зеркало в пол, а напротив него стена, выкрашенная в стильно дымачато-серый цвет. Дорогущая аппаратура для музыки, пара шкафчиков и Чимин, стоящий посреди всего этого, в этот раз в чёрной обтягивающей рубашке, заправленной в классические брюки. Он сейчас — центр всех событий, что несут Чонгука бесконтрольно. — И это всё твоё? — не без удивления спрашивает Чонгук, слегка улыбаясь, не в состоянии поверить в то, что сейчас они здесь — на десятом этаже высотки, неплохо подвыпивашие, уставшие от ночной прогулки, едва ли знакомые встретят рассвет. — Моё, — Чимин улыбается слишком широко, и Чонгук едва ли не начинает сомневаться в том, что так вообще способны улыбаться люди. По крайней мере в этом мире точно не способны, — арендовал это место ещё в прошлом году. Я просто ходил, искал что-то подходящее для себя и наткнулся на это место. Не смотри на то, что теперь оно в неплохом состоянии. Здесь долго был ремонт. И только спустя несколько месяцев эта студия действительно похожа на ту, что была у меня в голове. Ты знаешь, здесь нереальная энергетика. Я приходил и прихожу сюда каждый день, часто даже ночью и просто танцую, пока не выдохнусь. Пока не пойму, что я больше не могу двигаться, понимаешь? Вот тогда я останавливаюсь, — Чимин угасает в улыбке и оставляет на лице лишь легкий её намёк. Сунув руки в карманы брюк, он поворачивается к Чонгуку лицом, освещаемым орнажевыми лучами солнца, ловя на себе его пристальный взгляд, — я останавливаюсь, чтобы понять, что могу начать сначала. Ведь всегда можно всё начать сначала, верно? Чонгук спустя паузу кивает. Какая же живучая фраза. Действительно ли всё можно начать сначала? Он ведь тоже начинал сначала, или всё это самая настоящая иллюзия, создаваемая его выпотрошенным подсознанием? Что если Чимин, который сейчас в метре от него, задающий этот нескучный вопрос, тоже начал всё сначала? Может его также что-то сломало, а теперь он старается наверстать упущенное в этом ярко освещённом зале? Какая гамма чувств скрыта в этих стенах — Чонгук не знает, но лицо Чимина пытается отчаянно на это намекнуть. Чонгук кивает ещё раз, но, скорее всего, уже себе. Если не сейчас, то когда? — Ты красивый, Чимин, — у Чонгука градус в крови даёт о себе знать, и он ни разу не противится сказанному, он ни разу не чувствует, что сказал что-то лишнее, только вот ладони слегка потеют. Чимин молчит, вновь проводя рукой, обрамленной серебрянными кольцами, по густым волосам. — Станцуй мне, — шёпотом, почти не слышно говорит Чонгук, делая шаг навстречу к Чимину, всё так же не смея сводить с него взгляда. И если это правда алкоголь, думает он, то пусть не отпускает. Остаться таким вот пьяным хочется надолго. Чимин опускает руки, фокусируясь взглядом на Чонгуке, идущему навстречу, и быстро моргает, словно, спрашивая себя, а не ослышался ли он. — Что? — так же тихо переспрашивает, всё прекрасно понимая, чуть запрокидывая голову назад. Чонгук вдруг ловит себя на мысли, что сейчас этого парня, что напротив, он застал врасплох. У Чимина покрасневшие щёки от доброго количества алкоголя в крови, и, чёрт бы его побрал, какой же он красивый. Это либо тот же алкоголь бродит у Чонгука в голове, либо помутнение рассудка настигло его слишком быстро. Скорее всего Чонгук уже под крышкой. Пусть где-то в горле сейчас кольнуло, пусть начинает жечь, пусть кровь гонит себя быстрее, чем обычно, пусть Чонгук содрогнулся от неприятного болевого позыва, он смотрит на него. Смотрит на Чимина и понимает, что пошёл следом, понимает, что видит только его, и пьяное «станцуй мне» гремит у обоих внутри, и оба глупо улыбаются друг другу. Чонгук понимает, что ни черта его не знает и что всю жизнь бы не знал. — Станцую, — неслышно, одними губами протянул Чимин. И ведь его тоже повело сейчас. Конкретно. И пусть сейчас никто не скажет об этом ни слова. Пусть не скажут ничего об этом через пару дней, или даже пусть пройдет целый месяц. Однажды всё загремит у обоих. Однажды всё отзвовётся эхом —громким, оглушающим, сражающим. Обзятельно. Так, что умолчать не получится ни у кого. Но зачем думать об этом сейчас? Зачем? Это ведь всё шоты виски и креплённого пива в крови. Ничего более и быть не может, и каждый в этом уверен. Всё станет снова серым, обыденным, гнусным, когда Чимин вернётся к себе в просторную квартиру, Чонгук под смиренный взгляд Тэхёна пройдет в спальню, и каждый усыпит в себе эти появившиеся позывы: улыбки, слова, произнесённые шёпотом, и эти выжидающие взгляды тоже. Правда никто из них не учёл одного: существует то, что усыпить в себе невозможно и не под силу тому, кого однажды уже повело.

/end of flashback/

У Тэхёна исчерпаны все попытки взять себя в руки. Исчерпано желание оставаться адекватным и присекать в себе также желание не чувствовать ничего. Он не помнит про здравый ум и про свежую голову, о которой сам так отчаянно твердил и себе и своим пациентам, и которую проломить себе хочется невыносимо, чтобы просто выбить из себя то, что чувствует. Чувствует не душа, думает он, чувствует больной, поражённый заразой мозг. Зараза — это память, которая больно режет теперь уже изнеможённую душу Тэхёна, пока бросает в него режущие осколки, воспроизводя хриплый голос Чонгука в голове, картинки его дрожащих пальцев и покрасневших губ от частых побоев и даже мутные его глаза, лишённые всякой надежды на будущее — парализованное, к сожалению. Память танцует с Тэхёном смертельное танго, приглашая на этот танец первым. Дверь открывается, и из палаты выходит врач, снимая очки и потирая переносицу пальцами крепкой, жилистой руки, прикрывая то ли от усталости, то ли от увиденного им глаза. Страшно представить, о чём он мог подумать, о чём мог сказать вслух медсёстрам, выходящим из палаты не в лучшем состоянии. И Тэхён теряется от этих взглядов. Теряется от молчания врача, который безусловно заметил Тэхёна и, более того, знает, зачем он здесь и почему на его всегда столь идеальном лице расписалась сама властительница боль, приводя всю обстановку в беспорядочный хаос. Ни Тэхён, ни врач не роняют и слова. Как же много тишины сыпится на голову Тэхёна в последнее время. Каждый прекрасно понимает, что хорошего, мягко говоря, ничтожно мало или вовсе нет. Но Тэхён подрывается всё равно, подходит ближе к доктору и заглядывавает ему в уставшие глаза своими. — Чон Чонгук, верно? К сожалению, он потерял много крови. Не каждый день встречаешь такие случаи, когда люди раздирают себе самостоятельно шею, — врач хмурится и сжимает челюсти покрепче, отводя глаза от тэхёнового лихорадочного взгляда, — мы наложили швы и вкололи пару кубиков обезболивающего, собственно, и снотворного, до утра он проспит однозначно. Но доктор Ким, — врач надевает очки, видимо, чтобы лучше разглядеть эти сумрачные синяки под глазами Тэхёна, когда поднимает взгляд вновь, и удостовериться в том, как сам Ким Тэхён — один из лучших специалистов в своей области, известный своим здравым разумом, который отчаянно сейчас пытается бороться в схватке со стрессом, просто на глазах готов сорваться с катушек, — разве Чон Чонгук не проходил терапию под вашим же наблюдением? Буквально полчаса назад я читал заключение о том, что его психическое состояние нормализовалось и полностью находится под вашим же контролем. Так что же тогда послужило поводом для такого события? Неужели, это как раз тот случай, доктор Ким, когда врачи ошибаются? — он прищуривается, скрещивая руки на груди, чуть отклоняясь назад и едва ли не расплываясь в победной ухмылке. Знал бы ты, сукин сын, как всё нормализовалось, вторит себе Тэхён, вглядываясь в глаза доктора. Он прокашливается, поправляет манжеты рубашки и проводит рукой по рассыпчатым пепельным волосам, сжимая их больно на затылке, усыпляя в себе отчаянное желание оттолкнуть этого зазнавшегося богатого разгельдяя и увидеть Чонгука. Увидеть, чёрт возьми, его и не дать одиночеству пожирать того с костями. Сейчас с Чонгуком их разделяет одна несчастная стена, один несчатный случай и один несчастный человек, имя которого не приходится произносить вслух, чтобы всё разъяснилось. — Вы считаете я настолько низок, доктор Хван, чтобы распространяться данными о болезнях своих пациентов? Ваше дело ознакомиться с заключением, которое благополучно передано в ваши руки. Той информации, что я предоставил вам, я считаю, вполне достаточно для того, чтобы зашить раны и вколоть снотворного. Скажите честно, вы обвиняете меня? — Тэхён делает шаг вперёд и привычно сводит широкие брови к переносице, в момент кроша в своём подсознании тревогу, которая колючим комом рвёт его изнутри, не позволяя прогнать картинки лица Чонгука из головы, — вы считаете, я поступаю неправильно, приходя на помощь к своему пациенту? Думаете, у меня на это нет прав? Нет, это у вас нет прав сейчас совсем глупо пытаться подловить меня на ошибках. Со всей своей профессиональностью могу сказать, что как раз-таки моих ошибках вы мало что можете смыслить. — Уважаемый, — доктор Хван хлопает Тэхёна по плечу и вскидывает голову вверх, — просто пациент не проживал бы вместе с вами в одном доме. Когда-нибудь вы поплатитесь за ваши ошибки: профессиональные и личные, попомните мои слова. И тогда уже не обо мне будут ходить слухи. До свидания, доктор Ким, и всего хорошего. Хорошего. Да, Тэхёну стоит пожелать сейчас всего хорошего, прежде чем открыть дверь чонгуковой палаты.

******

Чонгук платился. Он платился, да и сейчас платится за все жгучие раны на теле Чимина, которые благополучно отразились на нём. Платится за то, что чувствует. Просто лишь за то, что он человечен, за то, что нырнул в эту абсурдную реальность с головой, не рассчитав времени и силы, которая пришлась на его плечи огромным грузом. И сейчас эта несчастная стена, разделяющая Тэхёна и Чонгука, лишь ограничивает их от всех тех взглядов, которых не избежать в любом случае. Не избежать потому что у каждого сотни вопросов друг к другу. Сотни вопросов, которые не прозвучат, а лишь косвенно резанут по живому. Тэхён ранится безэмоционально о эти края реальности за Чонгука, проходя в палату, пока тот, поражённый инсомническим синдромом, крепко спит под действием снотворного с разорванной шеей. Разорванной своими же руками. У Чонгука перевязаны почти все пальцы на руках, и Тэхён сглатывает, чувствуя дрожь в теле — то ли внешнюю, то ли внутреннюю. Если на тэхёновом лице расписалась боль, то чонгуково лицо уже порядком тронула смерть, оставляя дозу крепкой боли держаться внутри него. Швы на его шее безобразно рассредоточились по коже, и Тэхён чувствует, как подкашиваются его ноги. Нет, не от увиденного. Кровь, раны, швы и другие прелести, которые существуют в этом списке Тэхёна не пугают уже давно. Его не пугает и эта капельница, иглой соединяющаяся с Чонгуком, его не пугает ничего, из того, что могло бы стать ужасом для посторонних. Его пугает лицо Чонгука — застывшее, казалось бы, навеки; безжизненное, лишённое здоровой окраски, и вот, именно так смерть застывает, словно глиной на лице человека, когда ему наступает тотальный конец. Смерть красива и губительна, — наверное, от того и красива. Но Чонгук на ступени её. Его рот приоткрыт, а грудь вздымается часто, дыхание хриплое — конечно же, то самое, через решето, — и Тэхён понимает, что рёбра его в безопасности, перевязаны. До чего же смешно. Ещё недавно это было большой проблемой, а теперь можно ни за что не надеятся на то, что этот Чонгук — с рваными ранами на шее, сделаными собственноручно от непероносимости того, что случается после перерыва, с мёртвенным, искажённым выражением лица и поражённой болезнью душой — когда-нибудь сотрётся из памяти. И Тэхёну хочется закурить. Пускай он никогда не делал это при Чонгуке, пускай никогда не был рядом с ним слабым, потому что «если не он, то кто?», но теперь обида, горечь и поражение за того, кто на этой больничной кровати рвёт его на куски. И хочется курить до дуриков. — Как же нужно было так чувствовать, Чонгук, чтобы начать рвать себя в прямом смысле этого слова? — спрашивает Тэхён, присаживаясь на корточки рядом с кроватью Чонгука, вкладывая его руку в свою, крепко сжимая, не боясь ранить, ведь больше некуда. Он кусает свою губу в попытке сдержать рвущиеся наружу эмоции, сдержать свою слабость. Его глаза краснеют, лицо бледнеет, и он прижимается своими горячими губами, к , на удивление, тёплой руке Чонгука, смотря в его неживое лицо — мы справимся, слышишь? И тебя отпустит, Чонгук, ты слышишь меня? Отпустит. Я тебе это обещаю, — Тэхён делает паузу, прикрывая глаза, — Я за тебя бороться буду! — и он тяжело вдыхает больничный воздух в свои лёгкие, нуждающиеся в дозе никотина, а сам не отпускает руки Чонгука, лишь крепче сжимает. Ведь он самый первый защитник.

***

Тэхён курит в своей машине отчаянно. Так, будто делает это спустя десятки лет, и все эти десятки лет желание не слабло, а росло всё больше. Он щупает рукой заднее сиденье машины и чувствует холод чёрной кожанки, которая всегда лежит здесь на случай тех моментов, когда он хочет сменить Ким Тэхёна на Никого. Когда хочет сравняться с толпой и быть её неотъемлемой частью. Ведь толпа не имеет способности чувстовать. Он выбрасывает вторую скуренную сигарету в открытое окно прямо в лужу на асфальте, накидывает вспешке кожанку, стискивает одной рукой руль машины и срывается с места на скорости, бросая громкий мат в пустоту. Тэхён более, чем уверен, что не сделал для Чонгука ровным счётом ничего. Он будто бы не поднимал его однажды с колен, не вручал ему в руки жизнь, а потом не вживлял ему её в душу, чтобы уж наверняка подействовало. Тэхён не помнит ни одного своего поступка, который бы смог предотвратить всего того, что терпит Чонгук сейчас. Он не помнит ни одного дня, когда Чонгуку было бы легче. И он ни за что не подумает про себя. Он ни за что не скажет, как больно каждый раз ему засыпать, зная, что сейчас их разделяет всего лишь одна несчастная стена, что они буквально головами соприкасаются. Что сейчас там, за это стеной, Чонгук наверняка дрожит от холода и наверняка уже не уснёт сегодня, просто потому что физически утратил на это способность. И что он абсолютно точно зажигает сигарету, взятую втихоря из пачки Тэхёна просто потому что травить себя дымом — легче и проще. И Тэхёна эта боль отчаянно пытается поставить на колени; и если Чонгук уже почти сдался, Тэхён не намеревается. У них одни эмоции и чувства на двоих, поэтому последний никогда не чувствует облегчения сам. И сейчас признается себе, что у самого начинается зависимость. Зависимость от постоянного присутствия Чонгука, у него нужда в постоянном удерживании его дыхания на слуху. Зависимость, которую он выгоняет из своих пациентов и, в частности, из Чонгука, но погрязает в ней сам. Тэхён не помнит, что однажды когда-то сделал для него то, что смогло бы предотвратить существующее, но он отлично помнит, что именно он позволил Чонгуку встретить боль и позволить ей разорвать швы и так существующих до этого ран. — Это Чимин — мой сводный брат, — глухим эхом отзывается в голове, а ведь пути назад просто не существует. Поэтому Чимин открывает дверь Тэхёну сразу, и последний уверен: Чимин его абсолютно точно ждал. Оба молчат. И Тэхён совсем не смотрит на поражённые места на теле Чимина — ему откровенно плевать, и он пришёл к нему совсем не за тем, чтобы жалеть и спрашивать, как у его любимого брата дела, здоров ли он, не нуждается ли в деньгах. Он видит на его исхудалом теле чонгукову толстовку и впивается ногтями в ладонь вновь, лишь бы не натворить глупостей, между этим думая о том, что Намджун однако не съехал с катушек, избив Чимина, он просто пошёл на поводу у своих желаний. Что насчёт Тэхёна — он давно научился контролировать все свои позывы разума. Он проходит внутрь, не спрашивая разрешения, своим плечом задевая Чимина, который отступает назад, прижимаясь спиной к стене, прикрывая дверь, кутаясь в толстовку Чонгука сильнее. Тэхёна не волнует ничего, кроме того, что ещё несколько часов здесь был Чонгук. Что ещё несколько часов назад он был в себе и чувствовал отрывную лёгкость в теле и на душе: к слову, совсем непохожую на эйфорию. Он был в состоянии стоять на ногах и лицо его не было мёртвым, он готов был смотреть на того, кого любил от начала до конца и обратно по той же траектории. А теперь всё, что даёт ему жизнь — дышать через раз. На столе всё та же аптечка, разорванные упаковки обезболивающего уже рядом с ней, и Тэхёну абсолютно плевать, помогают ли Чимину эти нехилые таблетки справляться с болью или же нет. Потому что в это время Чонгуку не помогает ничего. — Ты в курсе того, что ты чёртова сволочь, Чимин? — Тэхён спрашивает совершенно спокойно, не колебаясь при этом, осматривая кухню, нутром чувствуя, сколько ненависти вспыхнуло сейчас в нём. — Я в курсе, Тэхён, — звучит понимающе. Чимин проходит на кухню и принимается складывать содержимое аптечки в неё саму, пряча скорее таблетки, раздавленные в порошок. Его голос звучит тихо, почти не слышно, — но ты ведь приехал сюда не за тем, чтобы лично убедиться в этом. Тэхён проводит рукой по столешнице и не скрывает от самого себя, что пытается нащупать отпечатки пальцев Чонгука своими. Да что угодно, лишь бы найти здесь его живой признак! Только вот мало понимает, что самый настоящий живой признак Чон Чонгука уже здесь, позади него. Чимин выжидает паузу за спиной Тэхёна. Тот в свою очередь замирает, зная точно, что Чимин сейчас слушает его и слышит. Чимин не пропустит ни единого слова, и они вместе замирают в тишине, отвернувшись друг от друга. — Он буквально разодрал себе горло, — начинает Тэхён, хотя здесь вполне можно было бы закончить: всем понятно почему и зачем случилось непоправимое, — руками, Чимин. Своими руками, — Тэхён хватается за край столешницы и сжимает его, опуская голову, хмурясь и прикрывая глаза, дышит так, словно старается выжать из себя последний воздух. Ещё несколько часов назад его губы грели чонгукову руку, а сейчас холодеют, спасаясь от зубов, терзающих их. Чимин оборачивается и в отражении на стекле кухонного гарнитура видит скрывающего за своей же спиной Тэхёна. Вот он каков — слабый, на грани. Больно. Боже, как же больно отвернуться от всего мира и не позволять своим чувствам кричать за тебя. Сейчас, думает он, сейчас отпустит. Но только он всё ещё жмурит глаза, выжидая, пока голос перестанет дрожать. Тэхён не уверен, защитник он или слабая пешка. Он ведь всегда отворачивался от людей. От тех, кто ему дорог настолько, что умереть за них не составило бы труда. Он всегда отворачивался и был готов кричать в этом одиночестве, а затем поворачивался и поднимал с колен тех, кому уже, казалось бы, нельзя помочь. Поднимал, будто бы его никогда не ранили. Тэхён никогда не нуждался в помощи. Чимин молчит. Сказать ему совершенно нечего, потому что тут одни только факты, и догадок не существует впринципе. Уже слегка отросшие его пряди чёрных волос спадают на лицо, и он всё так же, как и прежде зачёсывает руками их назад. Он абсолютно точно понимает то, что о его чувствах не заботятся. Чимин — сволочь, поставившая человека перед ним на колени: таков вердикт окружения. У сволочи нет и не может быть чувств. Сволочи не чувствуют удары жизни. Они бьют сами. И если ты сволочь, никто не посмеет обратить внимание на твою раздробленную душу, на твою зависимость укратить боль ей же, которую пора бы уже лечить отчаянно, но никто никогда не возмётся за такое. Потому что ты сволочь. Потому что однажды ты улыбался, однажды ты открыл свою душу и позволил другой душе связаться с тобой и пришиться толстыми нитями, которые сейчас болезненно крепнут. Чимин заканчивает с аптечкой, оставляет её стоять на столе, а сам открывает холодильник, хватая первую попавшуюся бутылку виски и с шумом ставит её на стол, усаживаясь с каменным выражением лица. — Когда ему стало невыносимо, — хрипло начал Чимин, — он умолял меня отвезти его...в нашу студию.

/flashback/

— Вы помните сколько вам лет? — задаёт вопрос Тэхён, перекинувший ногу на ногу, постукивая карандашом по своему колену. В его кабинете пахнет в разы лучше, чем во всей больнице. Тэхён в своём кабинете смешивает запах бергамотового чая и искрящие нотки малой доли алкоголя. Здесь верх берут тёмные тона. Чёрный большой шкаф для одежды, белый, но вполне сочетающийся с остальным интерьером шкаф для историй болезней пациентов, стол в цвет шкафа, кожаный диван у стены, а посередине два удобных таких же кожаных кресла для беседы. И только белый халат Тэхёна, его уверенная поза и изучающий взгляд возвращают в реальность и дают понять, где ты находишься и кто сейчас будет с тобой разговаривать. Чонгук перед ним абсолютно беззащитный. На нём джинсы и самая обычная клетчатая рубашка, которую он то и дело тянет на себе. Под его глазами расходятся синие круги, а руки подрагивают. — Мне двадцать один. Чонгук чешет затылок и прикрывает глаза от, видимо, вновь опустившейся боли в голове. А Тэхён не сводит взгляда ни на секунду. — Отлично. Я могу сказать, вы отлично справляетесь. Чонгук, у меня вопрос, — Тэхён выпрямляется, отстраняясь от спинки кресла, и откладывает карандаш на столик сбоку, — что стало последним вашим воспоминанием? Чонгук отрешенно опускает взгляд. Собраться у него не получается уже какой приём. Воспоминания режут голову неистово, поэтому каждая его встреча с ними влечёт за собой приём нужных успокаивающих, которые Чонгук отчаянно ненавидит. Находиться в этих четырех стенах уже неделю после случившегося (по меркам самого Чонгука) становится просто невыносимо. Но идти ему, по всей видимости, просто некуда. — Последнее? — он вздыхает и хмурится, дотрагиваясь до своего горла рукой, — я помню боль. Очень отчётливо. Мне было слишком больно, и я был не один. Тэхён приближается к Чонгуку, вглядываясь в глаза, и опускает его руку, пальцы которой не перестают контактировать с шеей. — Постарайся вспомнить всё, Чонгук. Всё, что чувствовал, — Тэхён заламывает пальцы на своей руке.

/end of flashback/