Охотник и Лис

***

       Дженсен просыпается в первую очередь от ломоты в теле, затем уже от солнца и запахов. Его лоб и нос щекочут колкие соломинки, но убрать их с лица не представляется никакой возможности. Мало того, что его руки все еще в наручниках, так они еще и просто адски затекли. Он стонет от боли и бегающих по всему телу мурашек размером со слона, когда пытается опереться на свободное колено, чтобы хоть как-то сменить положение.         — Эй, спящая красавица, — слышит он ненавистный голос, слишком бодрый, что бесит до скрежета зубов. Тому, поди, было комфортно, сука.         — Боже, — кряхтит Дженсен. Как бы он хотел сейчас найти трехстраничный мат в своей голове, чтобы описать все то, что он чувствует, но во рту пересохло, а тело больше напоминает раскатанный катком асфальт, так что сил ругаться нет.        Джаред рывком поднимает Эклза вместе со стулом под искренние страдальческие стоны. Отвязывает веревки, но наручники снимать не спешит. Но хоть на этом спасибо. Дженсен поднимается, тут же приваливаясь боком к перекладине с одеждой, потому что боится упасть от легкого головокружения. Мурашки почти перестают топтать его тело, но общая усталость дает о себе знать: ночка вышла не самая удачная, но — пусть это и слабое утешение — это все равно лучше, чем даже самая мягкая лежанка в тюремной камере.         — А где кофе и булочки? — сипло спрашивает Дженсен, поднимая взгляд на Джареда, который, к слову, уже успел одеться. Не считая запаха, одежда на нем выглядит просто мятой и пыльной, так и не скажешь, что еще вчера он извалялся весь в коровьем дерьме. Только вот шляпа смотрится неестественно чистой на всем этом фоне из дурнопахнущего хаоса.         — В Ньюпорте.        Вот же сука.         — Отлить можно тоже в Ньюпорте?        Джаред усмехается, но подходит ближе, чтобы перестегнуть наручники наперед, а затем взять Дженсена за плечо и легонько толкнуть к выходу из амбара.        На улице по-утреннему свежо и прекрасно. Вокруг них поле из подрастающей пшеницы и одна проселочная дорога, ведущая к шоссе. Оно вроде и в поле зрения, но все равно достаточно далеко, чтобы какой-нибудь водитель смог заметить двух подозрительных мужчин, разгуливающих вокруг амбара. Любоваться красотами природы можно долго (особенно в последние дни перед заключением), но Падалеки вряд ли станет сильно медлить. Он наверняка опасается, что в любую минуту может приехать хозяин амбара, а Дженсен снова примется разыгрывать сцены. И ведь примется же.        Зайдя за угол, Джаред приглашающе машет рукой.         — Давай.         — Что, прямо так?         — А как ты хотел? Соорудить тебе унитаз из говна и палок?         — Боже, ну, отвернись хотя бы, — просит Дженсен. Джаред тупит взгляд, а затем неловко откашливается и отворачивается, но не так сильно, чтобы упустить подопечного из поля зрения. Он все еще держит его за плечо, становясь за спиной полубоком и как бы разглядывая что-то интересное вдалеке.         — Это просто нелепо, — комментирует Дженсен и качает головой. Возможно, ему стоит уже начинать привыкать к тому, что даже поссать без надзора уже очень долгое время не получится.         — Да ладно тебе. Вот, будь ты девчонкой, все было бы куда интересней.        Дженсен оборачивается. Вся его злость и раздражение как-то незаметно сменяются любопытством. А ведь точно: будь он девчонкой, все было бы куда интересней. Он мог бы, к примеру, попробовать соблазнить Падалеки — это ведь самый верный путь к потере бдительности. Прижаться там, поцеловать, может быть, даже заняться сексом, потому что Джаред не урод, и тело у него красивое, следовательно, еще и получить удовольствие, так сказать, напоследок. А потом перехватить инициативу на себя, сменить руки в наручниках и дать деру. Уехать в этот раз совсем далеко-далеко. И как правильно посоветовал Джаред — больше не бояться бить со всей дури. Даже совсем без денег в кармане Дженсен сможет найти выход, выбраться, справиться со всем этим. Это все пустые надежды, пока его запястья окольцовывают металлические обручи. Да и если хорошенько поразмыслить, все равно это провальный план. Даже если сам Дженсен и сможет через себя переступить, чтобы поцеловаться с мужчиной, то нет никаких гарантий, что он тут же не получит в нос. Это вам не свободная страна нравов.         — Попытался бы меня соблазнить? — осторожно спрашивает он так, на всякий случай. Может, увидит какое-нибудь отвращение во взгляде, какой-нибудь знак, что даже и думать не стоит о том, чтобы добиться свободы таким образом. Но Джаред лишь задумывается на короткое мгновение, не прекращая контакта «ладонь-плечо» и слегка сдвинув большой палец по согретой солнцем коже, — слишком неопределенно, чтобы расценивать как однозначный ответ — но Дженсен все равно смотрит внимательно, сам не подозревая, насколько выжидательно это выглядит.         — Не знаю.        «Не знаю» — это куда больше, чем «нет», думает Дженсен. Он ждет, что Джаред добавит что-нибудь еще, но тот молчит, смотрит нечитаемо, а момент вязнет в солнечном, наполненном запахами и шелестом пшеницы, воздухе. И снова все рычаги на внутренней электромагнитной станции Дженсена соскакивают со своих мест, когда взгляд Падалеки смещается чуть вниз.        Господи.        Дженсен пугается, отворачивается, краснеет, проводит руками по животу, вмиг ощущая себя полностью голым, а Джареда за своей спиной — огромным и горячим. Рука отпускает его плечо, а потом он слышит вполне спокойный голос Падалеки.         — Там колонка есть.         — Ага, — звучит глупо и невпопад, но Дженсен еще не успел прийти в себя. Однако мысли о воде быстро переводят весь организм в режим одной большой жажды: рот больше напоминает котлован с песком, пить хочется страшно, ведь со вчерашнего утра на языке не было и росинки. Его никто не сопровождает до колонки, но Дженсен пока и не спешит убегать. Ростки пшеницы не настолько высокие, чтобы суметь в ней затеряться, а Падалеки — Дженсен в этом уверен — бегает намного быстрее его самого. Поэтому он лишь жадно пьет, склонившись к гладкому металлическому соплу, а потом омывает холодной водой лицо, руки и плечи. А заодно и остужает свои мысли.        Падалеки смотрит на все это несколько снисходительно. Нет, не так. Взгляд не совсем читаемый, немного оценивающий, заинтересованный и неправильный — теплый. Потом он поднимает руку в приглашающем жесте, и Дженсен послушно идет обратно в амбар. Надевает грязные джинсы, носки и ботинки. Не сопротивляется и не мешается, когда Падалеки поочередно расстегивает наручники, чтобы Эклз смог надеть рубашку, а потом сжимает одно металлическое кольцо вокруг своего запястья, снова привязывая к себе то, что стоит, судя по всему, немалых денег. Иначе, к чему столько трепета и усилий? Все это они делают молча, словно что-то изменилось, сместилось, и они скользнули в соседнюю реальность, похожую на их прежнюю, но в то же самое время совсем иную.        За целый час, что они идут по шоссе, в нужную сторону проезжает всего около полудюжины машин. Это обнадеживает, но Падалеки не сдается: при каждом случае тянет руку с большим пальцем вверх, только все тщетно. Никто не хочет связываться с парочкой, между которой висит цепь. Дженсен никак это все не комментирует, слишком занятый внутренней борьбой между выбором: свобода или моральные принципы.        То, что он не должен попасть в Ньюпорт — даже не обсуждается, вообще ни на каком уровне подсознания. На самом деле вариантов к побегу остается еще много, но все зависит еще и от его надзирателя, который рано или поздно перестанет играть с ним в игры и покажет настоящую силу, мелькнувшую вчера ночью, как краешек айсберга над бескрайним океаном. Можно сколько угодно ставить его в неловкое положение, обзывать, вызывать буйный интерес общественности, даже пытаться побить, но это все как слону дробина, а план нужен реальный. И быстрый. Потому что времени остается не так уж и много, а сомнений в том, что Падалеки сможет выполнить свою миссию — с каждой минутой все меньше. И вряд ли бы Дженсен вообще воспринимал это все серьезно, если бы перед ним был кто-то другой. А так ли это?        Дженсен мысленно пытается представить поочередно двух других охотников, которые пытались его поймать. Один ниже его ростом с хорошим таким пивным брюшком, больше смахивающий на фермера, нежели на того, кто может пробежать несколько миль и не запыхаться, хотя преступникам обычно свойственно быстро бегать. Внушает ли он желание? Определенно нет. Второй более спортивного телосложения, но гад, мерзавец и мудила, а еще урод и козел. Так что Дженсену вообще не жаль, что тот сейчас лежит где-то в больнице с загипсованной ногой. И даже самая крошечная мысль о соблазнении этого типа вызывает тошноту, которую было бы сложно скрыть, даже попытайся он изобразить влечение.       Еще одна машина проносится мимо них, и Джаред коротко ругается, роняя руку.         — Вот гаденыш.        Это все, что говорит Падалеки, а затем продолжает идти в сторону, куда умчался автобус где-то в прошлой жизни. Дженсен покорно идет следом, удивляясь, почему Джаред еще не спустил всех собак на него. Ведь они оказались в этой ситуации из-за Эклза. И это еще одна причина, почему Дженсен не перестает крутить свой дурацкий план в изрядно воспалившемся мозге. Ладно, разобрались: Падалеки красивый, горячий, приятный. С ним хочется идти рядом, даже если этот путь ведет к тюрьме. Его хочется бесить и радовать, чтобы рассмотреть весь спектр эмоций, на которые тот способен. И да, его хочется соблазнить, особенно если ты девушка и имеешь все шансы. Но работать приходится с тем, что есть, как бы рискованно это ни было. И второй попытки у него точно уже не будет. Вроде бы и надо поспешить, а спешить нельзя. Да и как это вообще можно устроить?        Боже, ладно. В данном случае поговорка «попытка — не пытка» имеет почти буквальный смысл. Если Падалеки поведется, то это должно быть, как минимум, приятно. Наверное. Главное самому Дженсену не спасовать, и с этим тоже могут быть трудности. Дженсен не выдержал одного неоднозначного взгляда на свои губы, как же справиться со всем остальным? Нужно основательно подготовиться, но как это сделать, если за плечами нет вообще никакого опыта соблазнения мужиков?       Дженсен невольно пытается представить себя девушкой. Только вот рубашку с глубоким вырезом никак не приправить третьим размером груди, а джинсы мало похожи на юбки, что открывают аппетитные бедра. Окей, визуальная картинка остается прежней, но можно ведь взять и чем-нибудь другим. Томным взглядом, к примеру, губы почаще облизывать, назвать Падалеки красавчиком. А может, просто без лишних прелюдий прижаться к нему и ткнуться в рот, а там будь, что будет. Нет, это слишком опрометчиво. И рискованно.        В какой-то момент Эклз понимает, что у него жутко разболелась голова.         — Слушай, — нарушает Дженсен тишину за очень долгое время молчания. — Хочешь, я попробую?        Джаред приостанавливается, раздумывая.         — Думаешь, у тебя получится?         — Не знаю, надо попробовать. Но тебе придется снять наручники.        Во всем этом есть некий смысл, и, немного поколебавшись, Падалеки все же решается. Отстегивает браслеты, внимательно следя за тем, чтобы ни одно неосторожное движение не осталось незамеченным. Может, боится, что Эклз снова его стукнет и попытается удрать, а может, просто присматривается, читает, словно книгу на неизведанных иероглифах.        Дженсен инстинктивно трет запястье, хотя оно болит не так сильно, как после первого общения с наручниками. Сколько он уже бегает? Почти неделю?         — Спасибо.         — Только давай без фокусов.         — Еще скажи, что ты плохо проводишь со мной время, — шутит Дженсен, но по потяжелевшему взгляду понимает, что шутка не удалась. И как по волшебству Мироздание подкидывает им тарахтящую неспешно попутку.        — Давай, ковбой, твой выход.        Джаред отходит на несколько шагов, позволяя Дженсену вести. А тот лишь дергает несколько пуговиц на груди и ерошит короткие волосы прежде, чем вздернуть палец вверх, как какая-то девчонка, и что самое удивительное: машина действительно тормозит. Только Эклз срывается куда быстрее, чем офигевший от удачи Джаред, да еще и толкает того ногой, когда сам уже почти садится на пассажирское сидение.        — Гони! — командует Дженсен, захлопывая дверь прямо перед носом Падалеки, даже не успев сказать ему прощальное «прости».

***

        — Вот сука, — зло выдыхает Джаред, когда его обдает выхлопными парами от быстро газанувшей машины. Он срывает с себя шляпу и бросает ее о землю. Хочет растоптать, но сдерживается. Поднимает обратно, надевает и дает злости немного поулечься. Это занимает примерно пятнадцать секунд. Ладно, Эклз, молодец. Уделал-таки.        Джаред оборачивается в надежде, что сейчас подкатит еще один автомобиль, и он сможет догнать беглеца, пока шоссе тянется вперед без каких-либо развилок, но разве в этой истории Мироздание любит его? Как же. Стоять на месте бессмысленно, поэтому он возобновляет движение в прежнем направлении, но теперь уже один. С одной стороны, за упущенного преступника никто его с работы не уволит, но и денег он своих точно уже не получит. А еще он никогда теперь так и не узнает, что означал тот взгляд и странный вопрос о соблазнении, если бы Дженсен был девчонкой. Да и какая, к черту, теперь разница? Нужно быть стопроцентным глупцом, чтобы решить, будто что-то могло быть всерьез. Только желание сбежать и двигало Эклзом, к гадалке не ходи.        Он идет, наверное, уже минут десять, как чуть ли не спотыкается от удивления. На дороге стоит Дженсен и голосует. На долю секунды Падалеки подносит глаза к небу в немом вопросе, а потом легкой трусцой прячется за деревьями, чтобы тихой поступью подойти к добыче и цапнуть браслетом за запястье. Дженсен слишком поздно соображает, что его поймали, но все равно начинает брыкаться, вырываться и бить Падалеки по груди.         — Да что ж ты все никак не отвяжешься от меня? — кричит-пыхтит он, и злится еще больше, когда замечает, что все его попытки нанести урон Джареду разбиваются о довольную улыбку.         — А какого черта ты снова оказался на дороге?        Дженсен перестает колотить своего надзирателя, раздосадованный и раскрасневшийся, отворачивается и что-то очень тихо бубнит.         — Что, прости?         — Я говорю, что этот гад высадил меня сразу же, как только учуял аромат коровьего дерьма.        Падалеки откидывает голову назад, смеясь так открыто и искренне, что не ответить просто невозможно, но Эклз слишком удручен, снова оказавшись в той же песне, что и раньше. Может быть, потом он как-нибудь тоже посмеется над своим невезением, но не сейчас.         — Надеюсь, ты не успел наплести ему, что я купил тебя за долги отца, — все еще смеясь, говорит Джаред, на самом деле ощущая просто сказочное облегчение.         — Нет. Да черт с тобой, пошли уже.        Дженсен дергает руку, а вместе с ней и руку Джареда.         — А знаешь, у тебя здорово получилось, — делится Падалеки, когда они снова выходят на дорогу все в том же направлении. Настроение резко поднимается до отметки: я везучий сукин сын.         — Что именно? Облажаться?         — Поймать тачку, — да еще и таким способом, что у самого Падалеки аж дыхание перехватило. Вот вроде бы и не делал ничего такого призывного, а вышло все так плавно и естественно. — Часто голосуешь?         — Вообще-то, первый раз.         — Врешь.         — Нет, серьезно. Я на самом деле очень… — Дженсен мнется несколько секунд. И не поймешь, то ли выдумывает что-то, то ли чуточку раскрывается. — Домашний, — говорит, а сам смотрит с прищуром и какой-то тревогой. Видимо ждет, засмеется на это Падалеки или нет.         — Хороший домашний мальчик и мошенничество?         — Я уже давно не мальчик, Падалеки. Просто мне некуда было ездить все это время, вот и все.        Разговор, кажется, исчерпанным, но Джареда внезапно охватывает интерес. А что если Эклз настроился говорить правду? Он даже не реагирует, когда мимо них проносится машина, которую можно было попытаться остановить.         — Я сам из Техаса, — начинает Падалеки. В конце концов, это никому не нужная информация, так что с ней вполне безопасно поделиться.         — Акцента нет.         — Знаю, когда мне было три года, мы с семьей переехали в Канзас.         — Занятно, потому что я сам из Канзаса, но, сколько себя помню, жил в Ньюпорте. Был очень примерным, даже ходил в воскресную школу, — Дженсен замолкает, а потом смотрит на Падалеки и говорит очень серьезно: — ты ведь не думаешь, что я прекращу попытки, если мы немного пооткровенничаем друг с другом?         — Конечно, нет.         — Хорошо, потому что я не должен попасть в Ньюпорт.         — За мошенничество дают семь лет, но выпустить могут уже…         — Ты не понял, Падалеки. Меня убьют еще до суда.         — С чего ты это взял? — удивленно спрашивает Джаред.         — С того, что предыдущий охотник был в деле, пытался выведать у меня, где деньги. Избил меня, чуть руку не вывихнул, пушку в рот засунул.        Джаред даже приостанавливается, не в силах идти и переваривать информацию одновременно.         — Не преувеличивай.        Дженсен тоже останавливается, потому что Падалеки иногда похож на скалу, которую хрен сдвинешь.         — Да забей, — говорит он, не оборачиваясь.        Остаток пути — а это примерно семь миль — они идут в тяжелом молчании. Джаред мысленно крутит слова Дженсена, пытаясь сопоставить информацию с той, что у него есть. Почему-то теперь это кажется очень важным, словно он нашел крошечный пазл, но пока еще не очень уверен, куда его стоит присоединить.        Когда он взялся за это дело, шериф Ньюпорта — Уилльям Белл — предупредил его, чтобы он был осторожнее. Первого охотника по ошибке арестовали, и пока шло разбирательство, Эклзу удалось уехать в соседний штат, Вайоминг. Второму охотнику повезло меньше. Его переехали на машине, сломав кость на ноге в нескольких местах. Этот Дженсен Эклз хитер и изворотлив, а еще очень опасен. Нельзя заниматься мошенничеством и быть наивным простаком одновременно. Собственно, сам Падалеки никогда не относился к потенциальным преступникам с легкомыслием, но за весь вчерашний день успел убедиться, что Дженсен именно такой, каким его описывали: ничто ему не чуждо, лишь бы избежать наказания. Только есть одно маленькое но. И находится оно чуть ниже ребер с левой стороны.        Сегодня утром, когда они оба проснулись помятые и все в соломе, от Джареда не ускользнул огромный кровоподтек на боку Дженсена, а еще синеватые полосы в районе плеча. Он не из тех людей, которым нужно сразу и обо всем знать. В конце концов, у него у самого найдется пара синяков, о которых он и не вспомнит, откуда они взялись. А потом он как-то совсем отвлекся на странно взволнованный взгляд, длиннющие ресницы и удивленно-расслабленный, чуть ли не приглашающий рот, так что напрочь забыл поинтересоваться, кому это так насолил Дженсен. А теперь выходит, что насолил он второму охотнику. Своим молчанием.        Или это все ложь, чтобы вызвать сочувствие? Жалость? Симпатию?        Дженсен совсем не выглядит тем человеком, которому это все нужно. А что ему нужно, кроме отчаянной свободы?        К моменту, как они видят небольшую парковку, а за ним и типичный одноэтажный мотель с десятью номерами, скорость их передвижения — причем обоюдная — равняется примерно одной миле в час. Они оба кажутся себе какими-то лесными дикарями, никогда прежде не видавшими цивилизации. Тупят еще несколько минут, негласно решаясь, кто же первый переступит бордюр, словно это шаг в пропасть.        На ресепшене их встречает пожилая женщина с седым вихром на голове, радостно улыбаясь новым посетителям. И Джаред отмечает, что желание заполучить десять баксов за номер, кажется, переваливает желание сморщиться и зажать нос рукой. Женщина лишь чуть кривится, превращая улыбку в вежливо натянутую нить.         — Чем могу помочь, джентльмены?         — Нам нужен один номер на двоих с раздельными кроватями, — просит Падалеки, устраивая локти на стойке, а заодно и Дженсена у себя под боком.         — Хорошо, — отвечает женщина, доставая из-за прилавка толстую регистрационную книгу.         — А еще у вас есть прачечная?         — Конечно! Самая последняя дверь, только сушилка у нас не работает.        Сломанная сушилка — это плохо. Но ходить грязным и вонючим еще хуже. Джаред берет ручку и под пристальным взглядом начинает записывать свои данные. Дженсен рядом как-то совсем грустно вздыхает, а потом очень тихо спрашивает:         — А можно взять те орешки?         — Возьми.         — И чипсы?         — И чипсы. Бери, что хочешь, — «только отстань от меня».        Дженсен отходит на полшага, чтобы взять с полки случайно завалявшуюся упаковку с жареным картофелем, а еще орешки, мармелад и колу. Он почти не дергает Джареда, делает все максимально осторожно, что должно бы насторожить, но Джаред слишком увлечен мыслью, что скоро он примет душ, постирает одежду и откроет в себе второе дыхание.         — А телефон у вас есть? — спрашивает он, наконец, записав все нужные данные и прижав ручку к книге. Рядом с его локтем уже скопилась внушительная гора покупок.         — К сожалению, нет. Еще вчера случился обрыв на линии. Это все будете брать?         — Эм, да, — соглашается Джаред, — и еще карту.         — С вас девять долларов за номер и три сорок пять за все остальное.        Джаред ныряет в карман куртки, выуживая оттуда мятые, характерно пахнущие купюры, которых, черт, осталось не так уж и много. Он-то планировал примерно к сегодняшнему вечеру, максимум к завтрашнему утру уже получить премию за Эклза, но придется как-то выкручиваться. Дженсен прослеживает взглядом, как две десятки ложатся на стол, затем быстро исчезают в кассе, а вместо них появляется ключ и несколько монет.         — Спасибо, — говорит Дженсен, смотря на Падалеки странным побитым взглядом, — что разрешил взять еду. Обещаю, что сегодня ночью я буду очень послушным мальчиком и сделаю все, что ты прикажешь, — выходит как-то так интимно и доверительно, что Джаред буквально ухом видит, как раскрывается рот женщины за стойкой, хотя сам он не может оторвать взгляда от искрящегося веселья на глубине зеленых глаз. Вот же сучка.         — Ты и будешь очень послушно спать сегодня ночью, — чеканит Джаред почти каждое слово и забирает ключ вместе с горой пачек всякого фастфуда. Он бы с удовольствием пнул Дженсена под коленку, но опасается, что тот примет этот жест слишком бурно. Начнет еще заливать что-нибудь про домашнее насилие, хотя это наверняка побудит хозяйку мотеля вызвать копов, а этого мы хотим меньше всего, да, Дженсен?        Номер оказывается светлым и очень уютным, с самой минимальной обстановкой. Две кровати, телевизор и Библия в верхнем ящике комода. В ванной есть несколько полотенец, а еще небольшое окно под потолком. И все было бы в порядке, если бы в это окно не смог бы пролезть парень средней комплекции. Но нет же. Немного пораскинув мозгами, Джаред решает, что первым в душ пойдет Дженсен. Потом он сам, а уж потом стирка и прокладка нового маршрута. Дождутся, когда все более-менее подсохнет на летнем солнце и попробуют уехать отсюда еще к вечеру. Таков его первоначальный план.        Они теснятся в узкой ванной, Джаред отстегивает браслеты, но остается стоять на месте.         — Ты первый.         — Ладно, — кивает Дженсен. Берется за пуговицы на своей рубашке, а потом смотрит на Падалеки вопросительно, мол, что-то еще? Но до него быстро доходит. Дженсен цокает языком.         — Я понял, тебе нравится смотреть на меня обнаженного, но ты меня смущаешь. Отвернись.         — Что? Я не… и в мыслях не было! — звучит, как жалкое оправдание, однако Джаред все же поспешно отворачивается, только слыша за своей спиной, как шуршит одежда и звякает ремень, когда Дженсен аккуратно складывает свои джинсы.         — Не напрягайся, я не собираюсь сейчас сбегать.         — Я и не напрягаюсь.         — А так и не скажешь, — тихо произносит Дженсен и делает то, отчего Джаред буквально весь каменеет: проводит ладонью по лопатке снизу вверх, чуть сжимая кисть в районе плеча и показывая очевидное — напряжен и еще как. Но тепло исчезает также внезапно, как и появляется, и через несколько секунд Джаред слышит шум льющейся воды и восторженный стон, который можно отнести только к разряду очень приятного для ушей звука. Он разворачивается, окидывая взглядом стопку из грязной одежды, а затем и шторку, по которой то и дело елозят локтем с той стороны.         — Падалеки, можно вопрос?         — Ну?         — Скольких ты уже поймал?         — Ты будешь первым.         — Прости, не расслышал, — Дженсен выныривает из-за ширмы, а на его голове красуется шапка из пены. Может, он и правда не расслышал, а может, просто поиздеваться хочет, заставляя Падалеки повторить то, чем на самом деле гордиться нечем. Возможно, будь у Джареда за плечами куда больший опыт в поимке преступников, то все закончилось бы уже давно. Никаких игр, никаких неловких ситуаций, никаких мыслей: а если он схватил на самом деле невиновного, как ему потом с этим жить? Но любое мастерство приходит со временем, так что есть надежда, что остаток пути они проведут с намного меньшими потерями. Как минимум, больше не будут падать ни в чье говно. Это важно.         — Ты будешь первым, — чуть громче и раздраженней повторяет Падалеки.        Дженсен опускает уголки губ в легко читаемом жесте «надо же» и снова скрывается за шторой.         — Должен признать, что ты неплохо справляешься. Правда. От первого охотника — его звали Трэвор, кстати, — мне удалось сбежать примерно за пятнадцать минут. А ты со мной уже второй день возишься.         — Ты этим очень гордишься?        На этот раз Дженсен его прекрасно слышит, хотя Джаред никак не повышает голос.         — А ты? — переспрашивает он и тут же с досадой добавляет: — Чёрт, у них нет бальзама.        Джаред закатывает глаза и никак не ожидает услышать то, что слышит, хотя почти не удивляется этому. Кажется, Эклзу доставляет большое удовольствие ставить Падалеки в тупик своими выходками, только вот зрителей сейчас как-то не очень много. Или здесь все равно кроется какой-то подвох?         — Эй, Падалеки, а можно я подрочу?        Хитрый лис, думаешь, что можно переиграть охотника? Вопрос несложный, либо «да», либо «нет», но Джаред колеблется несколько секунд. Зачем Дженсен вообще его об этом спрашивает? Чтобы смутить? Наверняка. Чтобы не вызвать недовольства или подозрения очевидными звуками? Тоже может быть. Но это не отель «Ритц», а Джаред не дворецкий, который будет учтиво ждать, пока его хозяин вдоволь наиграется. Помылся-вышел-следующий, ему вообще стоит привыкать к душу строго по расписанию и отвыкать от привычки дрочить при ком бы ни то было. И это хорошие причины сказать «нет» на внезапный вопрос, но не достаточно веские, чтобы Джаред захотел его озвучить.         — Надеешься, что меня это смутит, и я выйду, а ты сбежишь? Нет. То есть да. Дрочи, если хочешь.         — Знаешь… — тихо и очень доверительно говорит Дженсен, и, о Господи, Джареду не кажется: дыхание Эклза чуть сбивается, а вместе с этим воздух начинают разрезать ритмичные мокрые звуки. — Ты у меня тоже будешь первым в некотором смысле. Первым, кто видит, как я дрочу.        — Я же не смотрю на тебя.        — Да это и не обязательно. Ты ведь и так прекрасно знаешь, как это все выглядит. Достаточно лишь подключить остальные чувства. Услышать там, представить, ох…        — Ты что, правда, это делаешь?         — Загляни и убедись.        Это приглашение? Это чертово приглашение? Или Эклз стоит за шторкой и изо всех сил сдерживает смех, возя ладонью по запястью? Ни то и ни другое, думает Джаред. Потому что, что бы Дженсен там ни делает — дрочит или блефует — это ни что иное, как самое обычное издевательство. Воображение Падалеки разыгрывается в секунду с того самого момента, как Эклз спрашивает разрешения разрядиться, а член упирается в ширинку еще быстрее. И все его нутро только и делает, что кричит до оглушающего звона в ушах, чтобы он перестал пытаться довести до оргазма краешек стола, который он упорно оглаживает уже несколько минут, и отодвинул уже, наконец, скрывающую все тайны мира штору. Он почти готов увидеть насмешливый взгляд и услышать что-нибудь колкое насчет своего интереса к дрочащим мальчикам, но это был бы самый легкий и отрезвляющий путь развития их дальнейших отношений. А именно: отключить миролюбивого Джареда и включить охотника Падалеки. Больше никаких забав, никаких развлечений, достаточно будет и того, как сильно Эклз сейчас втопчет его в грязь. И уже завтра, получив свою пачку стодолларовых купюр, можно будет навсегда выкинуть из головы самого обычного и несносного, а еще самого красивого и сложного преступника на всем белом свете.        Нужно лишь убедиться, что Дженсен именно такой. Сделать шаг и протянуть руку, чтобы дернуть штору. Наплевать на собственное мучительное возбуждение. Перестать думать о том, что все эти сигналы от Эклза реальные, настоящие и искренние. Задушить в себе всякую надежду, что между ними что-то может получиться. Потому что нет — не может.        И это последнее, в чем Джаред пытается себя убедить, потому что через мгновение слышит сладко приглушенный от шума воды стон и немного бессвязное:         — Не молчи, Джаред, ну…        Но Падалеки молчит, как если бы проглотил свой собственный язык. Он обнаруживает себя все в той же напряженной позе, где и замер, кажется, целую вечность назад. Ситуация выглядит еще нелепей, чем если бы у него был случайный перепихон с первым встречным на заднем сиденье его сгоревшей вчера машины. Все происходит слишком быстро. Вот Дженсен замолкает — не только ртом, но и всем телом, а уже через мгновение показывает руку с растопыренной пятерней.         — Дай, полотенце, пожалуйста, — в веселом и беззаботном голосе слышатся нотки реального удовлетворения, что сбивает Джареда с толку, и вместо того, чтобы бросить полотенце Эклзу прямо в лицо или под ноги — как планировалось еще несколько секунд назад, — просто дает его прямо в руку.         — Спасибо, а там случайно нет еще одного?         — Может, тебе еще тапочки принести? — угрюмо спрашивает Падалеки, но все же берет, не глядя, еще одно полотенце и протягивает вновь вытянувшейся из-за шторы руке. Дженсен выходит при полном параде: полотенце, обернутое вокруг бедер, заходит чуть ниже коленей, а на голове возвышается нереальных размеров тюрбан.         — Не, тапочки не нужны. А вот за кофе можешь сгонять.         — Твоя наглость просто не знает границ, — Падалеки не слишком нежно подталкивает Эклза к выходу из ванной комнаты и чуть ли не толкает того на кровать. Благо она типичного образца с металлическим корпусом, поэтому наручники быстро находят себе применение на одном из запястий.        — Если не кофе, тогда подкинь чипсы, — просит Дженсен, а на почти убийственный взгляд отвечает со всей своей безысходной наивностью: — я ведь уже прикован. А есть хочется страшно. Когда мне еще удастся вкусить даров свободы? Пожалуйста.        Джаред и сам голоден как волк, поэтому находит в себе крупицы снисходительности и бросает упаковку с чипсами.        — И орешки. И колу. И пульт от телевизора.         — Все, мамзель?         — Да, здорово, спасибо. Ты очень милый парень, Падалеки. Пришлю тебе из тюрьмы открытку на день твоей свадьбы с самыми горячими пожеланиями.        Это удивительный, но какой-то нелепый факт: сердиться еще больше просто уже невозможно. Поэтому Падалеки лишь делает глубокий вдох и скрывается в ванной, оставляя дверь чуть приоткрытой, чтобы на всякий случай быть в курсе, что делает Эклз. Хотя тот включает телевизор, и все остальные звуки — шуршание пакетами, довольное мычание и шипение от газировки — просто растворяются.

***

       Дженсен стирает с лица всю свою беззаботность, как только Падалеки исчезает в ванной комнате. Он включает телевизор, совершенно не интересуясь тем, что там играет, открывает пачку с чипсами, а сам ждет, когда же зашумит вода. И ровно в этот момент происходит целых две вещи. Сначала он слышит чуть ли не девчачий визг, сопровождаемый глухими ударами тела о кафельные стены, а так же громыханием душевого смесителя о дно ванны.         — Твою мать! — звучит очень угрожающе, но прости, Падалеки, горячая вода закончилась очень вовремя: примерно где-то после оргазма, а ты предпочел насладиться нелегальными мокрыми фантазиями, чем послать причуды своего подопечного к чертям и вспомнить о том, что в этом мире не бывает все так просто. Дженсен вроде бы и чувствует укол совести, но… нет. Не чувствует. Потому что на эту лирику совершенно нет времени. Вряд ли Джаред будет плескаться долго (и дрочить тоже), а действовать нужно быстро. Он осторожно разворачивает тюрбан на своей голове, чтобы достать честно украденную вещицу, а именно: зажигалку в виде пистолета, которую он незаметно спрятал за пояс, пока Падалеки заполнял регистрационную книгу. Дженсен планирует запихнуть его под матрац, но тот слишком глубоко уходит в каркас кровати, тогда он прячет пистолет под подушку. Он уверен, что эта штука еще сыграет ему на руку, хотя он вполне мог бы воспользоваться ею там, в ванной комнате. Ткнуть дулом между лопатками Падалеки вместо того, чтобы гладить довольно приятные рельефы спины, и уйти, но тут сработал позорный фактор, именуемый «невыносимая вонь», которую очень хотелось смыть. К тому же, места в ванной не так уж и много, и в какой-то момент Джаред мог не вовремя заметить, что пистолет не настоящий. Слишком неоправданный риск.        Как и риск с дрочкой, но по этому поводу Дженсен почему-то отказывается себя адекватно анализировать. Потому что стыдно признаваться самому себе, что от собственного безрассудства стало банально страшно. А если Падалеки действительно решился бы удостовериться самолично, что Эклз не врет? Что бы это вообще доказало? Что он не против мальчиков и можно переходить на следующий этап соблазнения? Только вот следующий этап мог бы начаться слишком внезапно для непуганого Дженсена. К примеру, все в той же ванной. Он прям так и видит лихорадочный потемневший взгляд и такую решительность воспользоваться своим положением надзирателя, что все попытки Эклза отбиться были бы больше похожи на жалкое и совершенно бесполезное сопротивление. А главное — никакой свободы в конце, только горящий пламенем зад и неясное послевкусие. Хотя, может быть, ему бы все же удалось приложить Джареда шлангом от душа, но это все равно ничем бы хорошим не закончилось: дно в ванной скользкое, навернуться могли оба. И куда бежать потом голым? А самое главное — куда он в таком случае должен был спрятать пистолет, который захватил с собой? Одно сплошное безрассудство. Эклз был слишком близок к тому, что называется «заигрался».        Правда, он не стал бы заходить так далеко, если бы не одно маленькое «но». Джаред совсем не производит подобного впечатления агрессивного самца. Он был уверен, что ничего страшного не случится, и надо бы вздохнуть с облегчением, но воображение Дженсена уже сговорилось с его телом, недвусмысленно давая понять, чтобы тот не переставал развивать мысль. И как назло именно в этот момент Падалеки выходит из ванной. Злой, мокрый и, черт, практически голый, не считая охапки одежды в руках и перетянутого вокруг бедер крошечного полотенца для рук, с вырезом на бедре без малейшего полета для фантазии. Как неловко вышло: Эклз же забрал оба банных полотенца. Дженсен подтягивает к груди колени, пытаясь скрыть свои истинные эмоции за плотно сжатыми губами, которые как бы еле сдерживают широкую улыбку. Хотя на самом деле вообще не смешно.        Падалеки буквально прожигает Дженсена своим взглядом, потом разворачивается, чтобы выйти из номера и, видимо, сгрузить грязную одежду в стиральную машинку, что находится в соседней комнате, но от одного неосторожного движения теряет свое махровое прикрытие, оголяя зад. Чертыхается, пока пытается поймать полотенце свободной рукой и при этом не выронить вещи. Вот это зрелище точно должно бы насмешить Дженсена, но как бы не так. Зад у Падалеки создан для зависти, а не для насмешек. А еще больше — для тактильного восприятия, но это совсем не вписывается в привычные принципы Эклза. Ха, а дрочка, значит, вписывается?        Джаред скрывается за дверью со скоростью близкой к скорости звука, так и не сумев прикрыть полотенцем задницу. Лишь бы он там не встретил хозяйку мотеля, а то ее удар хватит.        Примерно минут через пятнадцать, когда Дженсен перещелкивает передачи уже по седьмому кругу, ему начинает казаться, что Падалеки обиделся. Серьезно так, до глубины души. И теперь не появится в этой комнате, пока не постирается и не высушится вся одежда. С одной стороны, это даже неплохо. Как минимум, у Дженсена есть время, чтобы немного поумерить свое возбуждение, хотя картинка обнаженного Джареда упорно не хочет отпускать. Что вообще за чертовщина, он ведь даже не интересуется мужчинами! Или это мягкий намек Мироздания, что ничего иного он все равно не получит ближайшую вечность, так что стоит привыкать к этой мысли? И почему нет охотниц-женщин? Вернее, почему ни одна охотница-женщина не захотела поймать его? А было бы так чудесно, если бы оголился девичий зад. Наверное.        С другой стороны, на Дженсена спускается странное волнение. В голове даже мелькает совершенно дурацкая мысль, а вдруг Джареда самого арестовали за слишком откровенный вид и нарушение общественного спокойствия своими хорошо натренированными плечами и литыми бедрами. Что же теперь будет с Эклзом? Сколько ему стоит подождать по времени, чтобы начать звать на помощь? И где Падалеки мог оставить ключи от наручников? В шкафчике в ванной? Или, зараза, утащил с собой, спрятав… где-то.        Развить мысль не удается. В номер входит Падалеки с совершенно невозмутимым и неестественным для него лицом, как если бы все это время только и делал, что тренировался быть выше всего этого. Берет с тумбочки карту, перекрывая обзор на телевизор своим телом, как будто нарочно не спешит. Затем отбирает у офигевшего Дженсена мармеладки и валится на свою кровать, закидывая ногу на ногу. Полотенце на его бедрах подвязано маленьким, но вроде бы крепким узлом.        А что если он успел там с кем-то перепихнуться из соседнего номера? Мимо такого просто так не пройдешь.        Джаред поворачивает голову, видимо, почувствовав на себе изучающий взгляд.         — Я думал, ты рискнешь проверить, не оставил ли я ключ у раковины в ванной, — спокойно говорит он.         — Как? Превращусь в человека-жвачку и дотянусь отсюда?         — Так сдвинуть кровать для тебя оказывается проблемой. Я запомню.         — А еще я немного без одежды.         — Зато не пришлось бы долго ловить попутку.         — Да что с тобой? — внезапно спрашивает Дженсен. — Ты злишься, что я использовал всю горячую воду?         — Холодный душ очень бодрит и держит в тонусе.         — Ну, тогда в чем проблема?         — А кто сказал, что есть проблемы? Наслаждайся своими последними минутами на мягкой кровати.        Дженсен зло фыркает, откидываясь на подушку, даже не заметив толком, как во время их короткой перепалки подался всем корпусом вперед. Да и пожалуйста, насладится. Он нетерпеливо жмет на кнопки переключения каналов, чтобы найти то тупое реалити-шоу, которое мелькало несколько раз, и делает погромче. Но этого оказывается мало для отмщения, по мнению Дженсена, поэтому он бросает в Джареда пустую упаковку из-под чипсов. А за ней и пластиковую бутылку с колой на самом донышке.        Первый выпад Падалеки игнорирует. Смотрит в свою тупую карту, как будто он какой-то надменный чопорный лорд. Когда бутылка попадает ему по плечу, он поворачивает голову и с грацией ниндзя в одну секунду соскальзывает со своего места и перехватывает руку Эклза, когда тот замахивается пультом от телевизора.         — Тебе что, двенадцать лет, Эклз?        И все. Больше никто ничего не успевает сказать: как-то так получается, что их языки оказываются слишком заняты друг другом, чтобы попусту трепаться. Со стороны все, должно быть, выглядит, как в дешевом кино: два полуголых парня целуются на мотельной кровати, пока один из них пристегнут наручниками к изголовью, а у второго вот-вот спадет с бедер полотенце, но Дженсен не думает об этом. Он как утопающий ловит каждое уверенное и настойчивое движение чужого языка, то вжимаясь спиной в подушку, то вытягиваясь вперед, не понимая, чего сейчас хочет больше: вести или быть ведомым. Его руки тянутся обнять Джареда, но только одна достигает цели — шеи, и это прикосновение к горячей коже словно отрезвляет их обоих. Падалеки больше не опирается руками о матрас по обе стороны от бедер Дженсена, выпрямляется, ошеломленный и потерянный. И то, как меняется его выражение лица, заставляет Эклза почувствовать себя странно. Неприятно.         — Можешь даже не стараться, — сипло говорит он, мрачнея и переставая быть похожим на того самого Джареда, который улыбался Дженсену среди пшеничных полей. — Тебе меня не провести.