Часть 3
3 марта 2019 г., 16:00
***
Джаред разворачивается, скидывает мусор со своей кровати и ложится на нее в ту же позу, в которой находился несколько долгих минут назад. На этот раз, кажется, его больше не планируют отвлекать, поскольку Дженсен молча мнет под собой подушку, а затем вторит позе Падалеки. Ему достался самый несносный подопечный, и то, какие границы он готов рискнуть пересечь, чтобы оказаться на свободе, оказывается неприятным фактом. Нет, не так. Целоваться с Дженсеном оказывается очень даже приятно. Помимо аромата шампуня от него еще пахнет чем-то вроде солнечной свежести, хоть он и не успел впитать её в себя, находясь после душа все время в номере. Но это тот самый запах, что щекочет в районе ключиц, если его вдохнуть совсем близко. А еще губы, без сомнения, на вкус даже лучше, чем на вид. И ласковый язык, знающий, как можно осторожно и настойчиво одновременно отключить все остальные мозговые рецепторы. И будь он проклят, если соврет, как же ему хотелось в этот момент потянуть Дженсена за коленку вниз, чтобы уронить его на спину и накрыть сверху собой. Но сработало целых три фактора, отрезвляющих получше пощечины. Одобрительное сжатие пальцев на его шее, заинтересованный член и очевидное: фальшь. Окажись на месте Падалеки кто-нибудь другой, его не миновала бы та же участь быть увлеченным в нехитрый план с соблазнением. Конечно, кое-что не дает Джареду покоя, к примеру, как бы Эклз собрался выбраться в этом случае, если ключ находится в ванной, но кто знает, что творится в этой симпатичной преступной голове. А сам он не собирается развешивать уши и вестись на чужую игру. Интересно, Дженсен догадался, что Джареду нравятся мальчики, или это был удар наобум? Стояк очень мешает. Должен бы еще и смущать, но Падалеки слишком зол и раздосадован, что нарочно вытесняет другие нормальные данному моменту чувства. Он прикрывает его развернутой картой, не надеясь больше на крохотное полотенце. И принимается заниматься тем, чем и планировал: маршрутом. Судя по всему, они недалеко от Грин-ривер. Именно такое название было у реки, которую они проходили, когда не смогли поймать ни одну попутку. Но это маленький город в стороне, а вот Рок-Спрингс уже больше напоминает местность, где есть автобусная станция и, если повезет, салон с прокатными машинами. Правда, денег осталось катастрофически мало, чтобы так шиковать, а вот на автобус должно хватить точно. До Ньюпорта ехать что-то около 650 миль — это ночь в дороге при самом хорошем раскладе, но все вопросы по ходу их поступления. Сначала Рок-Спрингс и, как примерно прикидывает Джаред, около 25 миль приятной прогулки. Стирка должна уже скоро закончиться. Как только хоть немного подсохнет, сразу же двинутся в путь. Если повезет, и их подбросят (обоих, а не как в прошлый раз), то доберутся быстро. Если же нет, то идти могут до самой ночи. Чертов Эклз. Если бы не он, они бы сейчас ехали в машине Падалеки под приятную музыку и кондиционер. Да что там! Они бы уже были в Ньюпорте! Возбуждение понемногу отпускает, и тогда Джаред встает со своего места, чтобы пойти и проверить, на какой стадии крутится стиральная машинка. Дженсен не реагирует, лишь продолжая упорно смотреть в какую-то неведомую ему точку на телевизоре, а Джаред и рад, что его уход остается без комментариев. Он лишь берет свою любимую ковбойскую шляпу, прикрывая глаза от солнца. Сигнал о завершении полоскания раздается примерно через несколько минут, как Падалеки входит в соседнее помещение. Вещи оказываются полностью мокрыми, так что он быстро выжимает джинсы и рубашки, не заморачивая себя такими мелкими подлостями, как оставить одежду Дженсена мокрой и мятой. Хотя мог бы. Еще в прошлый свой визит сюда он замечает, что машин на парковке всего одна, скорее всего, принадлежащая хозяйке мотеля. Так что Джаред не стесняется, когда раскладывает одежду на прогретых солнцем досках, сложенных в небольшой пандус при входе в их номер. Здесь же садится и он сам, сменив лишь полотенце на влажное белье. Законом не запрещено загорать на полуденном жарком солнце. Не проходит и пяти минут, как он слышит за дверью приглушенный стук, а за ним еще один, но чуть более длинный и мажущий звук, словно что-то очень тяжелое тащат по паркету. Джаред не думает долго, ему это не нужно, он и так прекрасно догадывается, что происходит. И не ошибается, когда распахивает дверь, а по центру комнаты стоит злой Дженсен со сдвинутыми к выходу кроватями. Вот дурак, думает Джаред, а потом сразу же: а может быть и нет. Эклз наставляет на него пистолет, и это покруче, чем острые зубья вил. — Эклз, — Падалеки медленно поднимает руки вверх, совершенно точно уверенный в том, что даже рисковать не станет, чтобы перехватить оружие. — Заткнись и дай мне ключ. Эй, — окликает Эклз, предупреждающе дернув пистолетом, когда Джаред чуть сдвигается в сторону ванной, — только без глупостей. Глупить Падалеки и не собирается, все же очевидно. Не сработал один план, значит, может сработать второй. Если бы он только знал, что ситуация примет такой оборот, ни за что бы не отказался от варианта быть соблазненным, поскольку это куда приятнее, чем когда дуло смотрит прямо в лоб. Джаред старается оставаться открытым к Дженсену. Не отворачивается, не опускает руки и не сводит взгляда с лица Эклза. На этот раз уверенности в нем куда больше — это пугает. А Падалеки сделан из плоти и крови, он не какой-то супергерой и уж точно не собирается так глупо расставаться с жизнью. Он и хотел бы верить, что Дженсен на такое не способен, но тот сам развеял все сомнения. Он бросает ключ на центр своей кровати — так уж получается — но Дженсен легко до него дотягивается. Было бы просто попробовать перехватить пистолет, пока идет возня с наручниками, но как бы не так. Дуло ни на мгновение не сводит своего прицела с груди Джареда. Ловко. — А теперь постановление и деньги, — приказывает он, теперь уже обеими руками держась за ствол. — Ну! Когда Эклз получает и это, он на мгновение зависает, словно не знает, что делать дальше. Но потом делает осторожный шаг в сторону, где стоит плечистый Падалеки в одних трусах и шляпе, перегораживая выход. Он швыряет в своего бывшего надзирателя наручниками и приказывает выйти на улицу, где они расходятся коротким полукругом. — Пристегни себя к той деревяшке, — голос Эклза начинает дрожать от нетерпения. Может показаться, что он недоволен медлительностью Падалеки, но на самом деле тому просто не терпится смыться отсюда поскорее, это же очевидно. Джаред слушается: приковывает себя к одной из деревянных перекладин, поддерживающих скат крыши. Как только слышится щелчок от соприкосновения металла по металлу, Дженсен тут же бросается к своим влажным еще вещам и наспех одевается. Он не смеется и не дразнится, как же легко ему удалось уделать Падалеки. Но что куда более важно — и Джаред торопеет на мгновение — так это то, с каким пустым звуком пистолет ложится на деревянный пол. Пластмасса. — Он ведь не настоящий, — это даже не вопрос. — А ты что, думал, я где-то здесь раздобуду настоящий? Надеюсь, ты перестанешь меня искать, Падалеки. — После всего, что между нами было — вряд ли. Дженсен замирает, смотрит как-то испуганно, а потом прячет взгляд, засовывает в карманы бумаги и деньги и ничего на это не отвечает. Конечно же, для него ничего между ними и не было. Он убегает вдоль мотеля, так и держа в руке пистолет, пока не натыкается на хозяйку. Что-то сует ей спешно в руки, но Падалеки не может разобрать что, он уже слишком занят тем, чтобы подтянуть к себе свою одежду и максимально быстро, насколько позволяют наручники, одеться. А затем, ударив несколько раз по деревяшке тяжелым ботинком, разламывает ее с хрустом. Рубашку он надевает уже на бегу. Здесь больше срабатывает интуиция, благодаря которой он и захотел стать охотником. Ему кажется, что Дженсен не стал бы рисковать и высовываться на шоссе, чтобы стать легкой мишенью для длинноногого Падалеки. Так что, скорее всего, он двинулся вглубь леса. И в ту сторону, с которой они пришли, чтобы быть как можно дальше от Ньюпорта. Джаред не знает, какой именно логикой на самом деле мотивирует себя Дженсен, но попытка у него всего одна. Лес оказывается не слишком густым: сквозь деревья видно поле, а с другой стороны — шоссе. А где-то впереди, всего на долю секунды, мелькает ярко-синяя рубашка. Удача! Падалеки буквально чувствует, как с души валится огромный камень, придавая ему небывалую легкость и ускорение. Зараза Эклз бегает тоже неплохо, но, в конце концов, он запутывается в низких ветвях, а Падалеки в три коротких прыжка сбивает его с ног. Они валятся под треск веток и сдавленную ругань на мягкий мох и кусты черники. Дженсен сдаваться не собирается, хоть и чувствуется, как он запыхался. Пытается брыкаться, но сильная ладонь вдавливает его носом в землю, крепко держа за голову, пока вторая рука заламывает предплечье к лопаткам. Джаред седлает его, как дикого жеребца, действуя умело и без сомнений. — Ключ, — коротко командует Падалеки. — В кармане. «Хороший мальчик» хочет добавить Джаред, но сдерживается. Вот, что ему нравится в Дженсене (правда нравится, хотя бесит он его куда чаще), так это умение правильно расценивать обстановку. Сейчас ему уже никуда не деться, хотя попытка сбежать, надо признать, была чертовски хороша. Падалеки осторожно отпускает голову Дженсена — но продолжает держать его руку за спиной — облапывает сначала мокрые джинсы на заднице (забирает и перекладывает зажигалку-пистолет себе за пояс), а затем ныряет под Эклза, наклоняясь чуть вперед и несильно вздергивая его бедра слегка вверх. Для удобства проникновения в карман, разумеется. Но Джареда внезапно сводит судорогой от примитивного желания, потому что, оказавшись так близко от Дженсена, он снова может почувствовать солнечный запах. И мысль о том, что он почти безнаказанно может воспользоваться своим положением сверху, застревает где-то в районе солнечного сплетения, не желая достигать мозга и коллективного совета с логикой. Эклз под ним такой расслабленный, податливый. Сдавшийся. Кажется, он все понимает по затянувшемуся моменту. Молчит, сопит, утыкается лбом в траву. Все его тело словно говорит: «ну, давай, бери, чего ждешь?» — а за этим сразу же: «или ты боишься?». Джаред не боится. Но если он и хочет, то только не так. Пусть что-то разумное в его мозгу и подсказывает ему, что никак иначе все равно никогда не будет. Он достает ключ, расстегивает болтающийся браслет и заключает запястье Дженсена в обруч. Который раз за последние полтора дня? Потом снова склоняется к Эклзу, так, чтобы тот наверняка его расслышал и все понял, и показывает ключ перед его носом. — Смотри, чтобы уж наверняка соблазнов больше не было, — и бросает предмет так далеко, как может, куда-то за деревья в траву. — Теперь даже смерть не разлучит нас, а вот шериф Бэлл может. Вставай. Сначала поднимается Падалеки, потом он помогает встать Дженсену, но тот отбивает руки, не скрывая злости в глазах. Таким он кажется Джареду еще красивее, но Мироздание, как обычно, все решает само: ха-ха, вам никогда не быть вместе. Даже и пытаться не стоит. Мало того, что Падалеки посчастливилось уродиться с не совсем обычными наклонностями, так еще и сверху подливают масла: смотри, да не трогай. — Мы идем в Рок-Спрингс, путь неблизкий, так что давай без приключений. Там мы сядем на ночной автобус в сторону Ньюпорта. И будем действовать по обстановке. Ладно? Дженсен молчит, качая головой. Его поджатые губы отвечают вместо него: «Разве мое мнение здесь кого-то интересует?», а Падалеки снова мысленно возвращается к их далекому и уже какому-то неправдоподобному поцелую, с каждым разом обволакивая момент новыми деталями, которых не было и никогда не будет. Он поднимает упавшую шляпу и замечает, что к мокрой одежде Эклза прилипли елочные иголки и сухие ветки, а также кое-где расцвели пятна от черники, но ничего на это не говорит. Они выходят к небольшой тропинке, ведущей вдоль шоссе. Сначала Падалеки думает вернуться в номер и захватить карту, но потом решает, что это пустой крюк: дорога одна, насколько он помнит. Дженсен идет рядом с заданной скоростью и ничем не мешает. Ни разговорами, ни попытками что-нибудь сломать. В голову Джареда даже закрадывается мысль: неужели Эклз действительно смирился со своей участью? Но горбатого только могила исправит, так ведь говорят. Первые два часа пути кажутся весьма бодрыми. Такая своего рода тренировка. Солнце еще не касается верхушек деревьев, и в целом к позднему вечеру они точно должны будут дойти. Но вот мармеладки уже не делятся своей энергией, и Джаред чувствует, как еще два часа, и он взвоет от голода. Когда он вообще в последний раз что-то ел? Вчера утром на завтрак были омлет и стакан молока. Как раз перед тем, как он заметил Эклза, сидящего в том же самом кафе. Такой приличный, красивый, совсем и не скажешь, что он обдурил своего босса на кругленькую сумму. А ведь Джаред только знал, в каком направлении удрал Дженсен, даже и не предполагал, что удача так быстро его настигнет. Он даже не к месту вспоминает старую поговорку: то, что твое, даже если отпустить — обязательно к тебе вернется. Собственно, так оно и выходит, случайно, конечно. Но Джаред не верит в судьбу. Только в своенравное Мироздание. Он немного теряется в своих мыслях, когда замечает, что скорость их передвижения падает, а потом и вовсе равняется нулю. Дженсен держится за живот, а потом садится на корточки. Ну, что теперь придумал? — Что случилось? — Ничего. — Да, я вижу. Несколько секунд Джаред ждет, что Дженсен объяснится, но тот встает, держась за бок, и пробует сделать несколько шагов, но выходит лишь чуть сдвинуться с места. Он снова наклоняется вперед, сдавленно и длинно выдыхая. — Живот болит? — предполагает Джаред. Или воспаление хитрости — мысленно спрашивает он себя. — Тебе нужно?.. — Нет, просто, — Эклз мотает головой, словно это слишком много, о чем он просит, так что и озвучивать нет смысла. — Ну? — Мы можем идти помедленней? — Тогда мы не успеем дойти к ночи. — Я понял, ладно. Если Джаред и позволяет себе испытать слабую жалость, то длится это недолго. Он все еще помнит, как странного вкуса горечь мешалась с его слюной, когда после их поцелуя Дженсен наставил на него пистолет. Пусть даже и игрушечный, но факт остается фактом. Эклз ни перед чем не остановится. И если он точно знает, что его ждет смерть еще до того, как он окажется на скамье подсудимых, то лично для Падалеки это весьма весомая мотивация. Он и хотел бы помочь, но это просто невозможно. Джаред ведь не коп, не адвокат и уж тем более не тот, кто вправе решать, виноват человек или нет. Да, было бы здорово укатить с таким красавчиком в закат, оказавшись по ту сторону закона вместе, но так бывает только в третьесортных фильмах. Да и какой тут счастливый конец? Если Падалеки влечет к Эклзу, то самого Эклза влечет только свобода. Дженсен делает над собой усилие — это видно по его старательно завуалированной гримасе — и сдвигается с места. Они проходят еще примерно полмили (Джаред сбавляет темп), когда рядом с ними тормозит черный седан. Это очень вовремя, думает Падалеки, потому что его ноги уже начинают ныть, а с еле плетущимся Эклзом они вообще никуда и когда не доберутся. Эта мысль невольно подбрасывает другую, куда более ироничную: если Мироздание подкидывает пряник, жди кнута. — Вас подбросить? — спрашивает мужчина за рулем, когда Падалеки склоняется к приоткрытому пассажирскому окну. — До Рок-Спрингса будет по пути? — По пути, залезайте, парни. Первым на заднее сиденье залезает Джаред, а за ним Дженсен, чуть ли не заваливаясь на бок, когда запутывается в своих ногах. Падалеки тянется мимо него, чтобы захлопнуть дверцу (и снова этот волнующий солнечный запах) и затем отсаживается как можно дальше к другому окну. Только сейчас он замечает, насколько Эклз бледен. А за такой подарок в виде попутной машины, наверняка, спросят втридорога. Не то, чтобы Джаред был суеверным, но почему-то так оно всегда оказывалось. — Куда путь держите, странники? — спрашивает водитель около тридцати — тридцати пяти лет, судя по морщинкам между бровями, но пока еще не имея ни одного седого волоска у висков. Джаред не сильно может его разглядеть, только то, что видно со спины и в краешке зеркала заднего обзора. Еще на нем темно-синий деловой костюм из грубой ткани. Такие обычно носит среднее офисное звено. — На восток, машина сломалась. — Вы ведь один из тех, да? Ну, охотников? — Верно, — кивает Падалеки. Он немного расслабляется, чувствуя под бедрами мерную вибрацию от двигателя. Ощущения мягкого салона, специфического запаха освежителя для машин и легкая приглушенная музыка вселяют серьезную надежду на успех операции. Настрой же Дженсена ему расшифровать не удается. Тот отворачивается к окну и молчит с того самого момента, как дал понять, что идти быстрее не может. Ладно, его чувства объяснимы. Чем лучше для Падалеки, тем хуже для Эклза, и наоборот — только так и работают их взаимоотношения, и никак не иначе. — Я так и подумал, когда увидел вас, парни, ну, заметил, что вы в наручниках. Думаю, черт, да один из них, наверняка, охотник, борется за правое дело. Я и сам подумывал стать охотником, но, у меня со здоровьем проблемы. А тут, чего бы и не помочь хорошему парню, да? Водитель болтает, а Джаред согласно кивает, улыбаясь. Все верно ведь говорит! — И вы нам очень помогаете, мистер, правда. Мы уж думали до самого Ньюпорта пешком пойдем. — Ньюпорт, значит. Далеко же вас занесло, — беззаботно смеется водитель, а затем чуть сбрасывает скорость, чтобы свернуть с шоссе на проселочную дорогу. — Не волнуйтесь, я тут езжу уже почти пять лет, просто сократим немного. Джаред и не волнуется, но чувствует даже на расстоянии, как напрягается Дженсен. Это наводит его на мысль, что тот становится параноиком. Думает, что каждый встречный знает, что он украл и спрятал деньги, и хочет эту информацию любым способом добыть. — Да, без проблем. Нам бы к вечеру попасть на какой-нибудь ночной автобус, — отвечает Джаред, мысленно отмахиваясь от глупых подозрений, которые пробираются в его голову, как муравьи из потревоженного муравейника. — Вам, наверное, неудобно так в наручниках все время, да? — Да ничего, привыкаешь со временем. Все равно их теперь только шериф снимет. — Потеряли ключ? — Типа того. Но это не так страшно, как выг… Водитель тормозит так резко, что Джареду приходится упереться раскрытой ладонью в сиденье спереди. Мужчина склоняется к рулю, смотрит куда-то вверх, потом сокрушенно выдыхает: — Черт, простите, все же я не туда свернул. — Да ничего. — Лучше бы нам вернуться на шоссе. В два приема седан делает разворот, проседая в одном месте подвеской по гравию, но уже через несколько минут они снова попадают на гладкую асфальтированную дорогу. — Я не так уж и мало охотников встречал, знаете ли, — все так же беззаботно говорит мужчина в темно-синем костюме. — Не очень-то веселая работенка, да? Я имею в виду, ладно, если преступник просто мошенник, а если убийца? Можно ведь и самому пострадать. Но, я слышал, премии дают очень даже неплохие. Это правда? Мужчина переводит взгляд на зеркало заднего обзора, встречаясь со взглядом Джареда. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского, — обходит вопрос Падалеки. Чертовы муравьи все больше заполоняют его голову. Но это смешно, перестань дергаться, Джаред. Ты ведь взрослый человек, способен адекватно расценить обстановку. Обычная попутная машина, обычный мужчина в костюме, обычный разговор. Точка. Водитель не отвечает, а самому Падалеки не о чем его спросить. Хотя он мог бы поинтересоваться, как работают его друзья-охотники, но такие истории всегда лучше выслушивать лично. Спросить о чем-нибудь, подхватить немного опыта. Может, так оно и будет, когда в его руках окажутся деньги, а сам он стряхнет с себя лишний чересчур тяжелый для него груз. До Рок-Спрингс они доезжают быстрее, чем шли пешком от мотеля. И быстрее, чем если бы все еще преодолевали расстояние на своих двоих. Мужчина съезжает с шоссе у супермаркета Уолмарт, а затем еще минут двадцать пять — тридцать везет их по городу, пока они не доезжают до автобусной станции. — Так сойдет? — Это даже больше, чем я рассчитывал, спасибо. Чем мы… — Не беспокойтесь, парни. На том свете сочтемся, — мужчина чуть оборачивается, протягивая руку, и Джаред пожимает ее, легонько звеня наручниками. — Спасибо еще раз. Дженсен все так же молчит, выбирается из машины и как-то странно жмется за спиной. Прячется что ли? Седан не ждет, трогается с места и теряется за автобусной парковкой. — Мир не без добрый людей, — произносит Падалеки. Он оборачивается, чтобы взглянуть на Дженсена, но тот упорно не хочет выходить из-за его спины. — Ты испугался страшного дядьки, малыш? Это просто шутка, но Дженсен реагирует слишком остро. — Заткнись, — шипит он, и чуть запоздало добавляет: — не называй меня «малыш», я тебе не шлюха с обочины. — Правда? А что же тогда было в мотеле? И этот вопрос так очевиден, что Эклз забывает о том, что еще секунду назад прятался за Падалеки. Он сжимает челюсти, отворачивается сердито, но от Джареда не ускользает слегка порозовевшая шея. Ого, а какой у них, кстати, счет? — Верни мне бумаги и деньги. Дженсен, не глядя, протягивает постановление. Джаред прячет его в кармане просохшей куртки и ждет, когда Эклз отдаст все остальное, но тот больше не предпринимает попыток что-то достать. — Ну? — У меня нет твоих денег, я отдал их старушке за зажигалку. — Ты что?.. Падалеки буквально давится воздухом от злости. Это были их единственные сбережения! Как же он жалеет, что выбросил ключ в лесах Грин-ривер, потому что единственное, что хочется сейчас сделать — это приковать Дженсена к ближайшему столбу и оставить его здесь к чертям собачьим.***
Что-то такое Дженсен читает на лице Падалеки, что на короткое мгновение ему становится страшно. Нет, не потому что ударит или накричит. Хотя, с того самого момента, как Трэвор Маккормик — первый охотник — тряся своим пузом и обдавая пивным ароматом, больно хватает Дженсена под локоть, то ничего другого он не ожидает от этих законных головорезов. Несмотря на то Маккормик производит больше впечатление добродушного выпивохи, но мысли о том, как на самом деле должны обращаться с беглыми преступниками, не покидают голову до сих пор. И если бы тогда охотник был осторожнее со своей добычей, то духу вырваться у Эклза не хватило бы. Напуганный, он шел навстречу своей несладкой участи, пока страх, обуревавший его, не достиг пика. Он же теперь дно общества. И обращаться с ним будут соответственно. До конца его жизни. И именно в тот момент, когда мысли лихорадочно бились о воображаемую решетку, сработал один немаловажный фактор. Трэвор не посчитал нужным надеть наручники. Зачем, если он — внушительный представитель закона, а перед ним обычной комплекции клерк. Идея пришла сама по себе, внезапно. Дженсен незаметно ущипнул женщину за бедро, пока они все ждали светофора (как раз за дорогой была парковка, где стояла машина Маккормика). А дальше классика: Трэвор отреагировал похабным взглядом на женское внимание, и совсем не учел того факта, что он немножко не Аполлон. Все прошло как по маслу. Она стукнула его сумочкой, и он отлетел на полшага назад. Секунда-другая, а Дженсен уже бежал по улицам, не разбирая дороги. Отдышавшись, он пришел в дикий восторг. Ему удалось сбежать, так просто. Это вселило нешуточную такую надежду, что его не смогут поймать, и он сможет воплотить свой план в жизнь. Но рано или поздно все идет по одному месту, и об этом сложено немало песен. Сначала Фрост, а потом Падалеки. То, что Дженсен чувствует сейчас, больше похоже на страх потерять что-то свое, как бы бредово это ни звучало. Падалеки нельзя сравнить с любимым брелоком или счастливой кепкой с логотипом Нью-Йорка, но иногда так трудно называть вещи своими именами: если Джаред сдаст его сейчас местному шерифу, чтобы тот сам разбирался с таким недоразумением, то Дженсену будет… плохо. Парадоксально и смахивает на стокгольмский синдром, черт возьми. Наверное, это просто еще одно последствие взрывной смеси от чипсов и колы в одном флаконе, что уже показала свою мощь еще там на дороге. Однако при всем этом (буре странных эмоций и нечитаемых чувств) Эклз не находит в себе никаких угрызений совести за то, что сделал с деньгами. Он не вор, так что должен был заплатить за то, что взял. А во-вторых, он не собирался тогда (да и сейчас тоже, но как-то уже в чуть меньшей степени) облегчать Падалеки жизнь, особенно после того, как тот его буквально отшил после поцелуя. А ведь он был почти искренним в тот момент. Спонтанным и не скрывающим под собой никакой корыстной подоплеки. А чертов Падалеки все испортил, словно не видит в Дженсене вообще ничего хорошего. — У тебя же есть пистолет, — говорит Эклз. — И что? — Ограбь кого-нибудь. — Ты совсем тронулся, что ли? — Я предлагаю тебе варианты. Есть идеи получше? Джаред думает. Хмурится, опускает взгляд вниз и в сторону, затем всматривается куда-то вдаль. Крутит варианты, помимо того, чтобы напасть на кого-нибудь с игрушечным пистолетом и попросить двадцать три доллара и сорок центов на проезд. — Ты играешь в покер? — внезапно спрашивает Джаред. — Нет, а ты? — Нет. А в бильярд? — Падалеки, не выдумывай, это не сработает. У нас нет денег на начальную ставку. — Я предложу свои часы. — Почему бы их сразу не сдать в ломбард? — логично предполагает Дженсен, но, кажется, Падалеки уже ищет любой повод, чтобы идти наперекор. — Потому что это старье, за него и пяти баксов не дадут. Идем. И Дженсен идет, собственно, вариантов у него немного. Они кружат вокруг автовокзала, пока не находят более-менее подходящее местечко для их маленькой авантюры. Большой куш им не нужен, баксов сорока хватит, чтобы доехать до следующей остановки, а заодно и перекусить чего-нибудь. Бар прячется на небольшой улице между невысокими кирпичными домами. Вход украшают неоновые вывески всех мастей, а внутри стоят бильярдные столы, окутанные табачным дымом. Падалеки не тратит время на хождение вокруг да около, хотя если планируешь кого-то обыграть, неплохо бы для начала присмотреться к своим соперникам. Но так поступил бы Дженсен, если бы хоть кто-нибудь спросил его мнения. К моменту, как они появляются в клубе, веселье здесь уже идет своим привычным чередом, поэтому, когда Падалеки предлагает сыграть, на него смотрят с интересом. Это что-то новенькое. — Что предложишь? — Они достались мне от парня, который любил грабить ломбарды, — говорит Джаред, снимая часы. — Нахрена нам твои часы? — спрашивает один из игроков, который больше похож на байкера с картинки. Массивный, обладатель рыжей бороды по грудь и насмешливо-призывного взгляда. — А нахрена вам пять баксов и скучная игра? Здоровяк вопреки здравому смыслу находит этот вопрос весьма резонным. Собственно, почему бы и нет? Он переглядывается со своим другом, а потом кричит: — Шейла, угости моих новых друзей, — и обращаясь уже к Падалеки, — так ты, значит, тут главный? Падалеки прослеживает взгляд до наручников, иногда забывая, как это, должно быть, смотрится со стороны. У него у самого редко возникали вопросы, если он видел подобное на улице. Но в газетах часто писали об охотниках за головами, так что это не было каким-то уж совсем исключительным явлением. Тут, скорее, работает любопытство. — Да, не обращай на этого внимания, он не помешает игре. Им приносят пива, но Джаред не спешит его пить, зато Дженсен делает пару глотков. Спиртное всегда оказывало на него странное влияние, но сейчас он испытывает острую жажду, так что плевать. Игра разворачивается неспешно, без накала. Просто шары катаются туда-сюда, пока игроки ходят вокруг стола, чтобы приметить наилучшую траекторию. К большому удивлению Дженсена Падалеки играет неплохо. Он какое-то время приноравливается к тому, как их скованные руки будут двигаться вместе, пару раз конкретно мажет, но, кажется, это никого не беспокоит, скорее, наоборот — забавляет. Только вот Падалеки незаметно быстро входит в серьезную игру. По крайней мере, в какой-то момент здоровяк конкретно зависает, почесывая бороду и не зная, как лучше поступить. А кружка Дженсена пуста уже наполовину. Он ходит рядом с Падалеки хвостиком, не мешается и с легким азартом радуется, что за три партии им удается выиграть уже двадцать пять баксов. Не так уж и много, но намного больше, чем у них было на начало игры. Дженсен старается замереть в воздухе, когда Падалеки плавно ведет кий между пальцев, а потом точным ударом забивает очередной шар в лунку. Мог бы он представить, что играет в бильярд с Трэвэром Маккормиком? Или ублюдком Фростом? Да ни за что на свете. А с Падалеки все выходит как-то так естественно, словно это запланированная часть программы. И почему они должны быть связаны именно так? Неужели нельзя было встретиться полгода назад, чтобы стать хорошими друзьями. Но друзья вряд бы когда-нибудь поцеловались, верно? А целоваться с Падалеки хотелось до чертиков. Это открытие заставляет Дженсена мысленно замереть в тот же момент, как его опьяневшее тело продолжает движение и спотыкается на ровном месте. Джаред бьет по кию, но локоть смещается от внезапного рывка, и шар, бьющийся несколько раз о стенки, даже и близко не приближается к лунке. — Эклз, какого хрена? — Я не нарочно, правда, — но разве можно верить мальчику, который слишком часто кричит «волки!»? Он видит по глазам Джареда и по улюлюканью здоровяка, что выбрал не самый удачный момент. — Еще раз так сделаешь, я твою задницу на кон поставлю, понял? — это ведь просто шутка, кто вообще так делает? Но они оба оборачиваются, когда второй игрок облокачивается о зеленый стол и дарит им хмельную улыбку. — А почему бы и нет. Выложу сотню. Эта партия уже моя, так что ты снова без бабла, приятель. Дженсен не заметил, а теперь все понял. Падалеки решил рискнуть и удвоить ставки, сделав эту партию последней. У них было бы пятьдесят баксов за вычетом пива. А теперь из-за Дженсена они продули. Но можно ведь начать сначала, снова предложить часы. Но дважды в одну реку не войдешь, так ведь? — Нет, — тихо шепчет Дженсен, не совсем уверенный, что все это всерьез. Как вообще можно ставить на человека. Ладно бы он еще был девчонкой, а Падалеки его сутенером, но, блин, это просто переходит все границы. Эклз внимательно смотрит на Джареда, буквально видит и слышит, как у того крутятся шестеренки в голове, молит без слов, чтобы не доводить дело до абсурда, но получает лишь кивок и короткое: — Играем. Первые три удара по мячу Дженсен находится в состоянии ступора. Никто не вправе решать, как поступать с его задницей, кроме него самого. Он никому не планирует ее подставлять: ни за сто баксов, ни за тысячу, ни потому что Падалеки может продуть партию. Но так было примерно до того самого момента, как Эклз удрал с работы, когда любовница Моргана — Китти сладкие губки — сунулась туда, где ей не место. В тюрьме вряд ли кто-нибудь станет спрашивать разрешения, он слышал, как это происходит. Стоит тебе оказаться чуть-чуть смазливей, чем обезьяна, и ты уже помечен как самая востребованная шлюха. Так что же, это еще один знак, что пора забыть о старых принципах и научиться принимать новый мир таким, какой он есть? Он включается в игру где-то на середине, словно все это происходит не с ним. Не на его задницу играют, понимаете? А просто двое мужчин катают шары в свое удовольствие. Здоровяк снова чешет свою бороду, бросая мимолетный взгляд на друга. Падалеки слишком занят изучением зеленого холста и хаотично разбросанной партии шаров. — Падалеки, — тихо говорит Дженсен, понимая, что друг бородача околачивается слишком близко за их спинами. — Не сейчас. Если бы Дженсен чуть больше следил за игрой, то он бы знал, что сейчас будет решающий шар, и Джаред, как следует, к нему прицеливается: с одной стороны, с другой. Расклад не самый удачный, шансы почти нулевые. И ему сейчас совершенно не до назойливого подопечного, который только и может, что мешаться. Кий плавно движется в правой руке Джареда, почти касаясь краем гладкой поверхности шара. Нужно лишь примериться к силе удара, сыграть наудачу. Дженсен не видит всего этого, он смотрит неотрывно на мужчину, на его ухмылку, готовится стоять скалой до последнего, чтобы не дернуть Джареда, но просчитывается в весовой категории. Его толкают как пушинку одним плечом прямо на Падалеки. Шар срывается со своего места с куда большей скоростью, чем было рассчитано, и все четверо замирают, следя за тем, как темно-синяя точка бьется сначала об один угол, потом боком с восьмеркой и устремляется прямиком в лунку. Доходит до края на несколько сантиметров, задумывается и ухает в округлую дыру с глухим стуком. — Проклятье, — цедит бородач. — Мы что, выиграли? — спрашивает Дженсен, все еще прижимаясь боком к Падалеки, ровно в той же позе, в которой оказался, когда его толкнули. — Типа того. — Играем еще. Кое-кто не очень хочет расставаться со своей сотней, а может, уже настроился получить задницу Эклза, но это уже неважно. Падалеки получил то, зачем шел, пусть и заставил всех вокруг поволноваться. — В другой раз, парни, — отвечает Джаред и протягивает руку. Уговор есть уговор, и Дженсен не очень хочет думать, как бы выглядела протянутая лапища байкера в случае их проигрыша. Два портрета Уиллиса Гранта — восемнадцатого президента США — не без сожаления кладутся в ладонь Падалеки, и тот быстро прячет их в кармане куртки, там же, где находится постановление. Он поправляет свою шляпу в учтивом прощании и толкает к выходу слегка опьяневшего от пива и удачи Дженсена. Только кто сказал, что удача — верная подруга? Глупый человек. Они выходят из бара, окунаясь в ночную уличную тишину, даже не заметив, как быстро пробежало время. Ладно, если они не успеют ни на один подходящий автобус, то им, как минимум, есть на что переночевать. — Я не знал, что ты так здорово играешь в бильярд, — говорит Дженсен, и совсем не нежно бьет его в плечо. — В следующий раз играй на свою собственную задницу, что за шуточки, нахрен? Вопреки всем ожиданиям, Джаред смеется в ответ. — Ты что, правда, решил, что я им тебя отдам? А сам что? Типа свечку держал бы? — Падалеки поднимает руку и несильно звякает наручниками. А то Дженсен забыл, что они скованы. Но почему-то о таком раскладе не подумал. Он хочет спросить, неужели Джаред полез бы в драку, когда те байкеры поняли бы, что никто не собирается оплачивать выигрыш, но не успевает. Им преграждает пусть мужчина в деловом костюме, внезапно вылезший из машины и наставивший на них пистолет. Эклз, кажется, моментально трезвеет. — Без шума, — коротко предупреждает он, и Дженсен точно знает, что уже слышал где-то этот голос. — Если вам нужны деньги, то мы на мели, только что все про… — Заткнись, мне не нужны ваши деньги. Мне нужен он. Дженсен инстинктивно сдвигается в сторону Падалеки, желая спрятаться за ним, как за чем-то большим и сильным, а главное, тем, кто реально может помочь. В силу своей неопытности он не знает, как справляться с людьми, которые целятся тебе в лоб, но вот Джаред, он же охотник. И его недавние слова вселяют надежду: не отдал байкерам, и этому не отдавай, пожалуйста. — Ты тот тип, что подвозил нас. Что ж ты в лесу нас не грохнул? — Из-за чертова ключа, — мужчина не сводит с обоих глаз и прицела, когда наклоняется к открытой дверце машины и достает оттуда инструмент, похожий на тот, которым отсекают ветки деревьев. Только на этот раз ветка будет металлической. Он бросает секатор под ноги Падалеки. — Ты знаешь, что делать. Джаред знает. И Дженсен знает. А еще он знает то, что как только их перестанут связывать наручники, Падалеки получит пулю в лоб, а он — в ногу или куда-нибудь еще, что не убьет, но заметно поубавляет пыл к бегству. И уже меньше, чем через минуту, он будет втиснут в салон машины, вырубленный или просто истекающий кровью, чтобы потом в итоге все равно сказать то, что от него требуется, а именно: где лежат деньги. Вот так банально и просто закончатся все хорошие мотивы помогать людям. Он не шевелится, когда Падалеки медленно опускается на колено, чтобы поднять секатор. В данной ситуации ему нечего сделать. Просить, умолять, блефовать, потянуть время — можно, только, что это даст? Между ними как минимум три метра, рывок вряд ли получится удачным, если не сговориться заранее. — Если бы вы не потеряли ключ, все закончилось бы раньше. Но Эклз нужен живым, а тащить за собой мертвый груз было бы крайне неудобно, пришлось даже отовариться, пока вы тут, ребятки, развлекались, — говорит мужчина в темно-синем костюме, внимательно следя за тем, как Падалеки разводит ручки секатора, чтобы сомкнуть лезвия на металлической цепочке. Вот-вот должен раздаться щелчок и легкий лязг, означающий, что дело сделано. Он уже готов нажать на курок, но время замирает, а вместе с ним и чертов охотник. — Живым, говоришь, — тихо спрашивает Падалеки, ослабевая хватку и опуская секатор, так и не пустив его в ход. — Мои шансы равны нулю, ведь так? Так почему я должен делать за тебя твою работу? — и швыряет инструмент на дорогу. Дженсен словно попадает в какой-то кошмар. Сейчас точно что-нибудь будет. Мужчина усмехается. — Что ж, такой вариант событий я тоже предусмотрел. — Эй, парни, — слышат они басистый голос за своей спиной, и с этого момента Дженсен перестает понимать, что происходит, и хоть как-то следить за последовательностью событий. Трудно сказать, что именно послужило спусковым крючком. Голос того самого байкера, которого они обыграли на сотню баксов или чуть смещенный взгляд мужчины с пистолетом, но в какое-то мгновение его кружат вокруг своей оси как даму в вальсе, а через секунду холодная пластмасса жмется к его виску, пока сильная рука держит его поперек груди. Он и сам как будто себя обнимает, ведомый за рукой Падалеки, и даже через чужую плоть чувствует, как сильно стучит его сердце. — Еще одно движение, и я прострелю ему башку. Мне ничего не будет за пулю в беглом преступнике, — серьезно говорит Падалеки, не спуская взгляда со своего конкурента, но при этом разворачиваясь легким полуоборотом, чтобы на всякий случай заметить лишние движения со стороны байкеров. Хотя те, кажется, напуганы действием не меньше, чем сам Дженсен. Им, разумеется, нет особо никакого дела до Эклза и тех денег, что он украл. Им всего лишь нужно развлечение на вечер, будь то бильярд или хорошая драка, а вот со второй стороны на них смотрят вполне осознанно зло. — Всем отойти, — командует Джаред, делая пробный шаг в сторону машины. — Ты, — кивает он водителю, — брось пистолет на сиденье и отойди, живее! После того, как приказ выполнен (слишком медленно, по мнению самого Дженсена, но кто он сейчас такой, чтобы негодовать по этому поводу?), Джаред приказывает всем перейти на ту сторону улицы. Этого вполне должно хватить, чтобы они успели залезть в машину и убраться отсюда. Знал бы хоть один из них, что пистолет не настоящий, но в глухом свете фонаря такое сразу не разберешь, а рисковать никто не хочет. В конце концов, выследили раз, выследят и второй, только на этот раз Падалеки должен уже поверить, что Дженсен не шутил, когда говорил, что живым до суда не доберется. Он не знает, как это выглядит со стороны. Не знает, какие именно эмоции сейчас отображаются на его лице: реальный испуг или очевидное облегчение — потому что чувствует все и разом. Кажется, их маленькое представление раскусили, но к тому моменту они уже оба в машине, срываются с места под громкий мажущий звук ударяемого кулака по багажнику. Это все, что мог сделать мужчина в костюме, выражая свою ярость. Запрыгивая в салон, Дженсен не успевает подобрать к себе ноги, поэтому сильно стукается копчиком о ручку передач, но не тратит на осознание боли ни секунды, слезая оттуда как можно скорее, ведь за ним сразу же падает Падалеки и тут же выжимает сцепление. Один сплошной сумбур из рук и ног, но вскоре им обоим удается разместиться по-человечески. Падалеки ерзает, а затем достает из-под своей задницы настоящий, тяжелый пистолет. В крепкой ладони он смотрится просто офигенно внушительно. И только сейчас Дженсен чувствует, как его всего мелко потряхивает. Он сглатывает, но слюны во рту просто нет. — Это было… круто, — восхищенно выдыхает Эклз, но когда замечает суровое лицо Падалеки, затихает, как будто вообще не имеет права находиться здесь. Джаред ставит пистолет на предохранитель одним движением большого пальца, а затем прячет его за пояс джинсов. — Нам просто повезло, здесь нет ничего крутого. Больше никаких остановок. Посмотри, в бардачке есть карта? Ну, конечно. А Дженсен-то уже успел проникнуться симпатией к своему надзирателю, только вот клеймо преступника с него никто не снимал. Да, это было увлекательное путешествие, будет, о чем рассказать сокамернику. Он и хочет заартачиться, встать в позу, напомнить, что не собирается помогать, но мысль о том, что пистолет снова может оказаться в ладони взбудораженного Падалеки, делает его пай-мальчиком. На какое-то время. Он открывает бардачок, находя его пустым. Затем смотрит в боковой кармашек в двери, но и там пусто. Оборачивается назад — ничего. Озвучивать очевидное не требуется. Проклятье, — ругается Падалеки. Они даже не знают, в какую сторону едут. Город быстро теряет свои очертания, сменяясь черным лесом и плавной дорогой без разметки. Часы на приборной панели указывают скорую полночь. Если Джаред решает ехать до самого Ньюпорта без остановки, то ему потребуется много сил. Для начала нужно определиться, где они есть, от этого зависит, сколько лишних миль они накатали, а сколько там было до финиша? 650 миль? Дженсен внезапно ловит себя на мысли, что хочет поблагодарить Падалеки. Ведь если бы не этот финт, то его бы сейчас вез другой мужчина и с куда более худшими намерениями. Но эта благодарность немного неуместна. Ведь на самом деле спасали не его, спасали свою собственную шкуру. Потом его мысли откатываются назад, все дальше и дальше, как в кино, которое отматывают в обратном порядке. Он ищет что-то, за что можно было зацепиться, как если бы ему сейчас было жизненно важно сказать что-то хорошее и доброе в адрес Джареда — озвучить свои чувства, — но ничего такого не находит. Только порхает мысленно вокруг их падения в лесу, поцелуя и того теплого, как бескрайнее пшеничное поле, взгляда. Помимо сходящего адреналина, усталости и голода, еще он чувствует сожаление. Реальное такое, ощутимое и физическое, похожее на тугой узел чуть ниже ключиц. Их молчание тянется примерно сорок минут, пока их лица не озаряет мигающий оранжевый свет от стоящих поперек дороги машин. Дорожные работы. — Вы не видели знака «объезд»? — спрашивает работник дорожных служб, когда подходит к окну остановившейся в трех метрах от раскуроченного асфальта машины. — Нет, простите, — мотает головой Джаред, — я немного заблудился тут. — Поезжайте обратно, примерно полторы мили, увидите поворот налево. У Саратоги свернете в сторону заповедника и выедете обратно на шоссе на восток. — Спасибо, — Джаред оживляется, когда слышит, что из всех направлений света, они выбрали нужное, а вот Дженсен мрачнеет. Глупо надеяться, что одно маленькое приключение может что-то изменить, ведь они оба преследуют свои цели, так разве есть тут кто-то неправый? До Саратоги оказывается ехать пятнадцать минут. Кажется, что никто и не хотел их убить в далеком Рок-Спрингсе. — Если ты нацелился доехать до Ньюпорта сегодня, то мы можем хотя бы поесть немного? Возможно, Джаред не стал бы слушаться, но голод, должно быть, измучил и его. Поэтому он без лишних слов сворачивает по указателю, противоположному направлению к заповеднику. Едет по тихим сонным улицам зигзагами, пока не натыкается на пустую, но еще работающую забегаловку. Дженсен заказывает себе двойной бурито и картошку, горячий чай и не очень аппетитного вида клубничный чизкейк, стоящий за витриной, наверное, со времен Кеннеди, но он слишком голоден, чтобы думать обо всем этом. Джаред тоже не обделяет себя. После первого же укуса становится тепло и хорошо. И лицо Джареда немного смягчается. Он выглядит уставшим, но беготня за преступниками — это не бабочек коллекционировать, нужно быть готовым ко всему. — Кто еще о тебе знает? — спрашивает Джаред. — В смысле? Что я украл деньги? Падалеки кивает, отхватив слишком большой кусок мешанки в тонком лаваше. — Да все знают, что я мошенник, — пожимает плечами Дженсен. — А вот, что деньги до сих пор у меня, знают немногие. Мой шеф, Морган. Возможно, его любовница, наверняка шериф, который ведет мое дело, — он на мгновение задумывается. — Мартин Фрост, охотник, что пытался силой вытащить из меня информацию. Не знаю, может, кто-то еще. Тот тип, к примеру, я вообще без понятия, кто это. — И, — Джаред проводит языком по верхним зубам. Видно, как осторожно он относится к этому вопросу. Задумывается, не станет ли он одним из тех, кто сойдет с ума от алчности, узнав правду. — Сколько ты украл? Если Джаред и хочет это знать из любопытства (а не с желанием оторвать больший куш, чем премия за пойманного преступника), то сам Дженсен не уверен, что сможет справиться с этим. Сказать не сложно, а вот загоревшийся жадный зеленый огонек в глазах увидеть будет больно. Все то, через что они прошли за последние два дня, всецело вселяло в Дженсена убежденность, что перед ним правильный, добросовестный, честный человек, который лишь выполняет свою работу. Его слова извинения всем обиженным старушкам, ни одного грубого слова в сторону изо всех сил бесившегося Дженсена. А что если сейчас все это сломается? Что если они въедут в заповедник, а выедет оттуда только один? Когда настанет тот самый момент, когда нужно будет сдаться? Может, прямо сейчас? — Миллион. Язык плавно распрямляется, исчезая за приоткрытыми от удивления губами. — И этот миллион все еще у тебя? — Да, конечно, в заднице спрятал, зря не проверил. Дженсен не знает, зачем язвит, наверное, он слишком накрутил себя и расстроился заранее, хотя выражение лица Джареда больше ошеломленное, чем хищное. Но какой дурак устроит перед тем, чтобы получить столько денег прежде, чем сдать преступника властям? Если вообще захочет заморачиваться такими тонкостями. — Ну, — спрашивает Дженсен, потому что не уверен, чего сейчас можно ожидать от молчаливого Падалеки. Тот откусывает еще бурито, тщательно пережевывает еду во рту и информацию в голове. — Будешь меня пытать, чтоб я сознался? Или просто угрожать пушкой будешь? — Все сразу, только доем, — бубнит Джаред. И, окей, может быть, это глупо, но Дженсен почему-то улыбается краешком губ и засовывает в рот сразу охапку картошки. Ладно, пусть только попробует, так просто Эклз не сдается, пора бы уже и привыкнуть к этому. — В сортир пойдешь? — Да. Они проводят в закусочной еще несколько минут, а потом выходят на улицу, кутаясь в ночной прохладе. — Знаешь, что я подумал? — спрашивает Джаред, останавливаясь у угнанного черного седана. — А давай выспимся перед тем, как я начну тебя пытать. — Ты серьезно? — Ну, да. — Ладно, а как будешь пытать? — Еще не придумал, — Джаред чешет лохмы у основания шеи, выглядя весьма уставшим и озадаченным, но при этом каким-то спокойным и, черт, дружелюбным. Они словно обсуждают планы на выходные, и Дженсен теряется: это вообще все серьезно или просто забавы ради? Как говорится, время покажет. Джаред открывает водительскую дверь, приглашая Эклза войти первым и продолжая размышлять вслух: — Я, знаешь ли, не часто этим занимаюсь. Что посоветуешь? — Что?.. — это точно не может быть серьезно. Дженсен забирается на пассажирское сиденье, в этот раз без лишних ушибов. За ним следует Падалеки. — Ты спрашиваешь моего совета? Эм, ладно, можешь заставить меня всю ночь смотреть старое немое кино. — Мне же его тогда с тобой придется смотреть, так не пойдет, — качает головой Джаред, заводя мотор и трогаясь с места. — Может, я тебя просто пощекочу? - Я не боюсь щекотки. — Правда? Знаешь, кто так говорит? Кто просто до смерти боится щекотки. — Эй, нет, давай без рукоприкладства! — смеется Дженсен, хотя Джаред не делает даже попытки, чтобы забраться ему под локти. Только занижает чуть голос, делая его угрожающим и многообещающим. — Но вот что еще может сработать: если начнешь петь. — Хах, — хмыкает-крякает Джаред, а потом хитро смотрит в сторону своего пассажира. — Ну, все, Эклз, считай, что миллион уже мой. И если до этого момента все казалось милым и забавным, то потом начался какой-то ужас, по мнению Дженсена. Джаред делает радио громче, подпевая первой попавшейся песне, слов которой никогда прежде не слышал. — Кр-ылья, залитые лунным све-етом, отража-ают звё-ёзды-ы-ы… — Господи Иисусе, я сдаюсь! Сдаюсь! Деньги спрятаны на кладбище у старой ивы! — смеется он в ответ. Джаред прекращает петь, улыбается странно, тепло и самую малость виновато. Это заставляет самого Дженсена почувствовать тяжесть в груди от разом навалившейся действительности. Они не друзья, не приятели и даже не случайные любовники. Зачем делать вид, что все хорошо, когда это не так? Но, блин. Сейчас с Падалеки очень хорошо. — Ты так быстро сдался. Я настолько ужасно пою? — Ты просто не старался, — отвечает Эклз, а сам думает о другом ответе. Что-то из серии, что поет Падалеки намного хуже, чем целуется. Но такое нельзя озвучивать вслух. Никогда. И вместе с этим приходит другая мысль. Как бы он хотел, чтобы они ехали вечно в этой машине под ритмичную вибрацию двигателя и скользящие светом фонари, но вот Джаред притормаживает у обочины. Видимо, приметил мотель. В этот раз никто даже не спрашивает документов. Только короткий обмен деньги-ключи, и через два небольших пролета они оказываются в своем «номере-люкс». Так называется что-то более-менее приличное в этой дыре, но кто жалуется? Они здесь всего лишь на одну ночь. Кровать кинг-сайз занимает почти всю комнату. Есть свой туалет, а вот душевые на всем этаже общие. По правую руку небольшой стол с рекламными буклетами поверх, а окно плотно закрыто тяжелыми шторами. Вероятно, чтобы скрыться от любопытных глаз из окон напротив. — Полагаю, я сплю у двери без вариантов, только если ты не любишь спать на животе, — отзывается Дженсен. Он повторяет за Джаредом, когда тот разувается и вешает свою ковбойскую шляпу на крючок. — Эклз, — говорит Падалеки серьезно, — давай без шуток просто поспим, а утром можешь снова чудить. — Да смысл уже чудить, только если у меня найдется пила, но шоппинг не входит в наши планы, да? — Нет. — Жаль, — вздыхает Дженсен. Джаред выключает свет, а затем подходит к окну (и Дженсен тоже), чтобы приоткрыть штору. Вид не ахти — кирпичная стена — но так хоть немного уличного света попадает в комнату. Забираясь прямо так, в одежде, на кровать, оба раскидываются почти звездами, не касаясь друг друга. И усталость от долгой дороги и пережитых эмоций вот-вот должны взять верх, но тихий голос Падалеки вырывает из состояния легкой сонливости. — Расскажи мне все.
