Охотник и Лис

***

       С тех самых пор, как в Джареда нацелилось дуло пистолета — второй раз за день, — он не может переключиться. Слишком много открытий случилось в тот момент, которые следовало бы переварить прежде, чем начнутся новые. К примеру, о том, что Дженсен не врал об охоте на него. Не про ту, законную, где, по сути, любой житель Америки мог поймать его и сдать полиции, тем самым выполняя свой гражданский долг и получая за это премию, а про ту охоту, где нет ничего, кроме яростной и алчной жажды заполучить богатство. Сложно представить, что было бы, будь у них ключ. Вероятно, сам Джаред бы уже валялся мертвым в лесу, а Дженсен с его кровью (а может быть и ошметками мозга) на лице подвергся бы жесточайшей пытке, в конце которой все равно бы признался, где спрятал украденное. Или там, у машины. Не отвлекись нападающий в костюме на двух любителей поиграть в бильярд, то тоже бы, не раздумывая, пустил бы пулю, куда надо. А может даже и две. Падалеки в голову, Эклзу в руку. Когда вопрос стоит о целом миллионе, то план Б лучше иметь, чтоб наверняка.        Надо же, миллион. И как такому человеку, как Эклзу, вообще пришла в голову идея сделать это? Обокрасть своего босса. Да если бы он только захотел, все бы бросили мир к его ногам. Улыбнись только, помани и готово. Он просит рассказать, но не особо надеется на ответ. Ему даже кажется, что Эклз уже успел уснуть, но тот вздыхает тихонько, отворачиваясь — слышно, как шуршат волосы о наволочку — и говорит:         — Нечего тут особо рассказывать. Мой шеф, Джек Морган, годами дурил людей, вымогая с них страховку по несуществующим пунктам. Это всплыло, как всегда внезапно, когда на его слащавую улыбочку повелась моя бабушка по маминой линии, так что Морган даже и не думал, что это как-то связано со мной. Я был его секретарем — жена Моргана настояла — так что я знал все тонкости договоров, а это стало прям каким-то открытием. Мерзким таким, неправильным, — Дженсен делает короткую паузу. — Я собирался вернуть все эти деньги, но меня разоблачили раньше.        Джаред слушает внимательно, не перебивая, и только тогда, когда Дженсен молчит слишком долгий момент, рискует спросить:         — Ты мог бы заявить на него в полицию.         — Мог бы. Только… тогда это казалось не выходом. Морган влиятельный, а я простой клерк. Понимаешь?        Понять такой расклад нетрудно, всем нам свойственно бояться. Джаред теперь точно знал, что это за чувство, хотя, как и другой нормальный человек, пугался и раньше. Но вот безотчетный липкий страх, что охватил его сегодня на улице при баре в Рок-Спрингсе, не отпускает до сих пор. Страх потерять Дженсена оказался внезапным, удивительно естественным и ошеломляющим. Ему бы самому бежать без оглядки от этой ходячей неприятности, но что-то внутри него диктует иначе.         — Я сдам тебя лично в руки шерифу Бэллу, останусь в городе, прослежу, чтобы все было по закону.         — Спасибо за заботу, — без сарказма или язвительности отвечает Дженсен.        А что еще он может предложить? Сбежать вместе на край земли, чтобы перебиваться случайными выигрышами в бильярд до конца своих беглых дней? Вряд ли Морган или другие охотники за добычей перестанут охотиться на Эклза, пока не увидят его посиневшее тело и не удостоверятся, что информации о местонахождении денег им точно не добиться.         — А ты… — тихо спрашивает Эклз, переворачиваясь на бок лицом к Падалеки, — не хочешь узнать, где деньги?         — Ты ведь уже сказал.         — А если я соврал?         — Ты любишь это делать, — хмыкает Джаред, также разворачиваясь лицом к Дженсену.         — Не всегда.         — Да? К примеру? — спрашивает он и быстро уточняет: — помимо того, что сказал сейчас.        С этого ракурса Джаред может легко увидеть теплый свет с улицы на скулах Дженсена, на его плечах и боку. Это тот редкий момент, когда он действительно знает — чувствует это, — что никаких подколок не будет. И вранья тоже. И даже самое скромное сомнение замирает, как и сам Падалеки, когда слышит ответ.         — Когда говорил, что у тебя красивая спина. И что никогда прежде не голосовал и не… и не дрочил при ком-то. А еще, — голос Дженсена становится еще тише. Может показаться, что он сомневается в своих словах, но это не так. Он четко знает, о чем говорит, как говорит и зачем это говорит. Потому что Дженсен не наивный и давно уже не мальчик. По крайней мере, так трактует Джаред по той легкой интимности, которой касается Эклз своими словами. — А еще когда целовался с тобой.        Первой смещается рука Джареда, описывая короткую дугу. Ладонь ложится на слегка колкую щеку как предупреждающий сигнал, чтобы Дженсен успел взвесить все за и против за тот длинный мимолетный миг, что большой палец скользит по коже к губам.        Джаред не был так серьезен даже тогда, когда рисковал собственной шкурой, чтобы вытащить их обоих из-под прицела. Неправдоподобное и далекое сменяется реальным и тягучим, но в обоих случаях его руки не дрожат. Если он четко осознает, чего хочет, то вот мотивы Дженсена остаются для него под вопросом. Хотелось бы верить, что ими обоими сейчас движет искренний интерес друг к другу, но то, как спокойно Дженсен позволяет себя трогать, наводит на другую мысль: не боится ли он снова оказаться в ловушке куда более сильного охотника, чем он сам. Ведь какая разница, что это будет на самом деле — кулак или принуждение — все это физическое насилие с одной лишь целью: отхватить целый миллион.        Но даже если отречься от всей этой земной суеты, забыть о том, как они здесь оказались, представить, что они не скованы наручниками, и что завтра их ждет бездельное утро, то это будет самый волнующий и трепетный момент на памяти Джареда. Вот так просто лежать лицом к самому красивому взрослому мальчику на свете, трогать его солнечную кожу и мягкие губы, знать о том, какие они прекрасные на вкус и ощупь, и при всем этом не стремиться завладеть большим, чем ему могут предложить. Если бы только он действительно мог сделать что-то реальное, осязаемое, чтобы пролить свет на их будущее, но это все наивные мечты, которые, как правило, не приводят ни к чему хорошему. Он знает об этом слишком хорошо. И это причиняет боль. Лучше держать себя в руках, пока не стало слишком поздно.        Пальцы, словно налитые свинцом, соскальзывают с позволяющих ласкать себя губ. Это все слишком сказочно, чтобы быть правдой. Что-то такое мелькает в затемненных глазах Дженсена, призрачный отблеск от фонаря, и Джаред лишний раз убеждает в том, что все растолковал верно: Эклзу некуда бежать, ничего с этим не сделать, кроме как быть марионеткой в руках сильнейшего. Может, Дженсен чего-то такого и ждал все это время, пока чужие пальцы совершенно неоднозначно трогали его, но сам Джаред не позволяет себе быть ниже своих прихотей. Если и должно что-то случиться, то исключительно по обоюдному согласию. Так его воспитали. Он откидывается назад на спину, решая, что уже достаточно откомментировал комплименты Дженсена, так что смысла продолжать разговор — нет. Но так решает только он.        Тяжесть, которую чувствует Джаред, внезапная, но трепетно ожидаемая. Дженсен сам накрывает его рот своим, прижимаясь тесно к боку и переплетаясь ногами. Он целуется так же осторожно, как и первый раз, но теперь проскальзывают нотки требовательности, и не просто «я хотел бы целоваться с тобой дольше», а самое настоящее «дай мне все, что можешь». И Джаред дает, забываясь и ускользая на волнах наслаждения в пучину собственной безрассудности. Его руки тянутся обнять Дженсена за спиной, в то время как сам Дженсен тянется к лицу Джареда. Наручники мешают им обоим достигнуть своих целей, звеня и напоминая о себе, но не слишком настойчиво, чтобы отвлечь кого-то из них от жадного поцелуя. Пока Джаред подтягивает одну руку вверх, чтобы Дженсен смог заключить его лицо в объятье, зарыться в волосы и нетерпеливо ласкать шею и плечи, в его голову приходит мысль совсем не в тему. Если бы у него был выбор, что именно он может заполучить: миллион или Эклза — он бы выбрал второе, даже не задумываясь об этом. Скажете глупость? Вы просто никогда не целовались с Дженсеном Эклзом.        Падалеки гладит ошалело большой ладонью спину Дженсена, вздергивает его рубашку, чтобы добраться до теплой кожи. Ему так мало одной руки, чтобы насладиться этими прикосновениями, но если быть откровенным с самим с собой, он вообще ни на чем не может сконцентрироваться, кроме как на губах Эклза и на прошивающем сознание каменном стояке, что трется о его бедро. Кажется, будто у них обоих никогда прежде не было настоящего секса, и вот теперь, дорвавшись друг до друга, им просто жизненно важно взять абсолютно все, что есть: тело, душу, сердце и разум.        Рука сползает с поясницы к поясу, пытаясь протиснуться между животами, но находя это буквально невозможным, так сильно Дженсен вжимается в Джареда. Через несколько секунд мозг, видимо, находит силы и концентрацию, чтобы заставить Эклза приподнять бедра, как тогда, в лесу, позволив пальцам левой руки с третьей попытки выдернуть пуговицу из петли и одним коротким решительным движением скользнуть по низу живота, чтобы обхватить возбужденный член. У Дженсена сбивается дыхание от этого жеста, он тяжело дышит, отстраняется на несколько сантиметров, а потом, словно на пробу, ведет бедрами вперед и вверх. Джаред чувствует, как тот прислушивается к себе и новым ощущениям, млеет от интимности их связи и не может поверить, что такое вообще реально.        Но то, что они делают реальное. Горячее, влажное, пульсирующее. Дженсен склоняет голову, утыкается лбом в подбородок Джареда, увлекаясь чем-то новым, чем просто поцелуи. И как любой ненасытный ребенок, которому всегда все слишком мало, быстро соображает, что это еще не все. Ему нужно больше, по крайней мере, столько, сколько Джаред захочет ему дать. Он опирается на локоть скованной руки, а второй тянется к своим джинсам, чтобы приспустить их. Джаред помогает, разорвав тесное кольцо из пальцев, и с сожалением понимая, как же много на них одежды. Джинсы удается стянуть лишь до середины задницы, теперь Дженсен занят тем, что нетерпеливо разбалтывает петлю на джинсах Джареда. Так мучительно медленно, хотя он, правда, старается сделать все быстро. Падалеки не выдерживает и опускает вторую руку, подсекая локоть Дженсена и роняя его на себя. Так тоже можно, думает он, когда уже обеими руками расстегивает свои джинсы, только сейчас заметив, как что-то твердое и нагретое упирается ему в копчик. Но достать это что-то, значит потратить целых две секунды впустую, когда над ним горячий и возбужденный Эклз, трется своим членом о ткань рубашки, а затем и об обнажившийся пах.         — Господи Боже, — шепчет Джаред, и это словно напоминание — его рот ничем не занят — и Дженсен пользуется этим. Целует и вылизывает его так ненасытно, словно старается надышаться перед смертью, и Падалеки не позволяет цепкой мысли отравить весь момент. Он совершенно точно не желает думать о том, что для Эклза это лишь его «последний ужин» перед тюремной жизнью. Только то, как быстро завертелась эта идея в его голове, заставляя его почувствовать боль и злость, почти выбивает его из колеи. Он снова обнимает член Дженсена, сильно и отчаянно, ритмично работая мышцами всей руки, пока водит ладонью вверх и вниз. Но ту злость, что течет по его венам, уже ничем не остановить. С тихим рыком он отталкивается ногой, чтобы оказаться сверху. Всего мгновение, и он снова дрочит Эклзу, но уже сам регулируя пространство между их животами и темп собственных бедер.        Дженсен дрожит, задыхается, мнет куртку на спине и рукаве Джареда, дышит сбито в шею и напоминает сладко-тугую живую струну, что вот-вот разорвется с напряженным звоном и всплеском чистейшего удовольствия. Джаред и сам уже почти на грани, хотя касается своего члена лишь костяшками пальцев, которые неустанно натягивают пульсирующую плоть внутри кулака. Если Дженсен хочет вкусить свободного наслаждения, то он получит его. И будет помнить об этой ночи так долго, как только сможет, если только когда-нибудь не захочет попробовать снова. Лет через пять-семь-десять, это не имеет никакого значения, сколько лет им будет, но даже тогда ни один крошечный момент их близости не сотрется и не померкнет, потому что это — Боже — самое лучшее, что только могло произойти в жизни.        Голые пятки Дженсена скользят по простыне, будто он хочет убежать от неизбежного, или наоборот, помочь своему телу достигнуть уже пика. Помогает это или нет — не важно, рука Падалеки беспощадна и крепка, дрочит ровно до того момента, как Эклз изгибается весь дугой, пачкая их животы и рубашки, и кажется, на несколько долгих минут забывая, как дышать. Джаред собирает всю сперму в кулак, не отвлекая больше Дженсена от волнообразного расслабления, и обхватывает свой налитой член. Даже такая дрочка намного больше, чем он когда-либо сможет еще получить, но кончает он конкретно от осторожного касания пальцев к своей плоти, которые с интересом сжимают головку, пока та обильно изливается белесым семенем. Эти почти нежные прикосновения в контрасте с его собственными остервенелыми рывками просто сжирают все силы без остатка. Падалеки припадает губами к мокрой шее Эклза, задевая подбородком воротничок, и чувствует, как Дженсен сгибает ногу в колене и мажет мокрыми пальцами по его бедру, забирается под рубашку и куртку, обнимая.

***

       Пробуждение приходит внезапно, словно по щелчку. Дженсен открывает глаза, упираясь взглядом в язычок от молнии на куртке. Долго пытается сфокусироваться взглядом, какое-то время вообще не понимая, что это такое перед ним и почему это имеет сейчас значение. А значение это имеет хотя бы потому, что лежит он на плече Падалеки, обнимая себя за талию, пока рука Джареда обнимает его спину. Такая классическая поза просыпающихся любовников вводит его в ступор: какого хрена? А потом чуть более осмысленно: блядь.        Джаред дышит размеренно и не реагирует на шевеления рядом. Этого момента вполне достаточно, чтобы Дженсен смог наспех разбросать все по полочкам. Так, секс со своим надзирателем забросить на верхнюю полку, чтоб не бросалось в глаза, сожаления и все вопросы — в дальний ящик, выгоду расположить поближе, она еще может понадобиться. Вроде бы правильно, осталось только решить, куда засунуть свои чувства по этому поводу, да так и остается с ними, когда Джаред делает глубокий вдох, просыпаясь.        Он потягивается, с силой прижимая к себе Эклза, и только потом открывает глаза. И, кажется, сам пугается от того, в каком не неоднозначном положении находит себя. Конечно, ведь подрочить друг другу один раз совсем не означает, что теперь можно нежиться по любому поводу. Дженсен откидывается на спину, крутится и встает на колени, замечая, что джинсы Падалеки расстегнуты и открывают притягательный вид на упругий низ живота, плохо скрываемый за резинкой трусов. У него у самого все расстегнуто, а еще испачкано, что ощущается стянутой кожей. Если и можно было как-то убедить себя, что вчера ночью между ними ничего не было, то все факты слишком очевидны, чтобы начинать отнекиваться прямо сейчас.        По настороженному взгляду Падалеки сложно прочесть что-то конкретное. Хотя бы самое банальное: не жалеет ли он? Понравилось ли ему? Что он чувствует? Но к чему вся эта лирика, когда Дженсен лишь средство к богатству, так ведь?        Эклз опускает голову, и они оба как будто снова просыпаются. Каждый принимается застегивать джинсы и поправлять рубашки, стараясь не сильно мешать друг другу в этом. Молчание выходит очень красноречивым, ну, а что еще можно сказать? Классный был перепихон, повторим потом лет через пять?         — Нам, наверное, уже пора ехать, да? — предполагает Дженсен, мешкая и, кажется, впервые в жизни не находя в своей ошеломленной голове хоть какие-то адекватные слова.         — Да, пожалуй, — соглашается Джаред, поднимаясь за Эклзом и оглядывая кровать, а также замечая то, что вчера впивалось ему в копчик: пистолет. Он переводит неуверенный взгляд на Дженсена, видимо, задаваясь вопросом, почему тот не воспользовался моментом, чтобы завладеть оружием. Но Эклз уже сам задает себе этот вопрос. Он ведь знал, что Падалеки никуда не перекладывал пушку. Так какого черта он весь размяк? Тюрьма не за горами.        Они не разговаривают об этом ни тогда, когда молча покидают номер, ни тогда, когда садятся в еще непрогретую солнцем машину, ни даже тогда, когда через двадцать минут въезжают в зону заповедника. Словно ничего между ними и не было. А может, так оно и есть.        Дженсен смотрит в окно, на густой лес и мелькающую поверх лиственных крон гору Шугарлоаф. Потом замечает краем глаза летающую мошку у своего лица и смахивает ее кистью в сторону.         — Надеюсь, ты не собираешься снова провернуть трюк с осой?         — Это был не трюк, там правда была оса, — отвечает Дженсен, поворачивая голову в сторону Падалеки. Зачем он вспомнил об этом? Думает, что если Эклз стал причиной аварии путем слишком активного размахивания руками и ора, то он не стал бы жертвой этой самой аварии? В дерево-то они въехали оба. А то, что машина взорвалась, ну, простите, это вообще нельзя было подстроить. — Я их боюсь, знаешь ли.         — Так сильно, что готов залезть кому-нибудь на голову?         — Купишь себе новую машину с премии. Ее ведь хватит? Сколько дают за мою голову?        Сумма, которую называет Джаред и рядом не стоит с той, что находится за плечами Дженсена. Но как минимум, это будут честно заработанные деньги.         — Пять кусков.         — Неплохо, почти мое годовое жалование.        Дженсен снова отворачивается к окну. Он внезапно ловит себя на мысли, что если поначалу молчание тяготило его, то теперь он ему рад. На душе пусто и самую малость погано. Тепло ладоней, что сейчас обхватывают руль, теперь навсегда останется лишь ускользающим воспоминанием.         — Позавтракаем?         — Если угостишь, конечно.        Дорога плавно ведет из зоны заповедника, выбираясь к главному шоссе в районе города Ларами. Они все еще в Вайоминге, но до Ньюпорта остается уже меньше 450 миль. И ни для одного из них не секрет, что закончится все сегодня. Джаред не останавливается в самом городе, но тормозит у первой попавшейся плазы за его пределами. Омлеты, блинчики, жареные сосиски — все, что угодно, лишь бы быстро.        Вылезать через водительское место становится уже привычкой, хотя не должно бы. Но Дженсен почти не задумывается об этом, когда вместо того, чтобы дернуть свою дверь, чертыхнуться и полезть в другую сторону, он сразу же разворачивается всем корпусом к Падалеки, чтобы буквально выползти на асфальтированную парковку на четвереньках. И где-то между хлопком дверцы черного седана и открытием двери в кафе его неслабо так накрывает. Все, что он делал или собирается сделать — бессмысленно. Чудес не бывает, пора смириться с тем, что быть полным неудачником — это его персональное клише. Удрать от Падалеки не удалось, зато вот капитально в него влипнуть — с лихвой. Словно, чем больше он тянет резину реальности от Джареда, тем сильнее его вбрасывает обратно. И смысла пытаться что-то поменять — нет, потому что вот она действительность, между их запястьями. Все это до него доходит с тягучей присыпкой грусти и тоски, когда он случайно оказывается слишком близко от Падалеки и вдыхает специфический аромат его куртки, который сразу же забивает нос и мозг ассоциативными воспоминаниями. Не далее, как вчера ночью кончал долго и ярко, утыкаясь лицом в эту самую куртку.        Надо будет попросить ее на прощание. Чтобы поскорее сойти с ума за тюремной решеткой. Или чтобы было хоть что-то приятное под рукой в свои последние минуты жизни.        Падалеки замечает, что Дженсен становится каким-то хмурым, хотя до этого был просто отстраненным. Только вот подбодрить ему особо нечем.         — Заказывай, что хочешь, — говорит он, понимая, что выглядит это как акт доброй воли. Ему и самому от этого неловко, он ведь не палач, который предлагает заключенному его последнюю трапезу. Но озабоченное лицо выдает его с потрохами. Палач, и еще какой.         — Да все равно, давай блинчики с кленовым сиропом. И кофе. О, и маффины. Два.        Джаред заказывает все это плюс еще пару маффинов сверху. Для себя берет омлет с зеленью и черный чай. Официантка принимает заказ и уже собирается отойти, как возвращается, спрашивая осторожно:         — А вы, парни, случаем не в Ньюпорт едете?        Это что, какое-то долбанное сарафанное радио? Кто поймает Эклза живым, тот в доле? Падалеки ловит встревоженный взгляд Дженсена, очевидно, думая о том же самом.         — А что?         — Один мужчина сегодня рано утром спрашивал про двух парней в наручниках. Он ваш компаньон по охоте?         — Мужчина в деловом костюме? Темно-синем?         — Да верно, очень приятный молодой человек.        Разумеется, приятный, пока он не достает пушку, чтобы прицелиться вам между глаз.         — Не компаньон, но близко. Спасибо за информацию, постараемся его нагнать, — улыбается Джаред. И говорит вновь, когда возле их столика больше никого нет: — вот козел.         — Наверное, он едет в Ньюпорт, чтобы перехватить нас там.         — Хрена с два у него что-то получится. Если, разумеется, он не раздобыл новый пистолет в такой короткий срок, а так что он может сделать? Я его одной левой уложу.         — Думаешь? — спрашивает Дженсен, прикусывая в задумчивости губу. Да, тот тип вполне может поджидать их на подъезде в город. Но что он сделает? Если работает один — то, наверное, ничего. А вот если с кем-то, то их ждет полноценная засада. Причем, как это обычно бывает, беда приходит из тех самых мест, откуда ее не ждут. Он поднимает взгляд на Джареда, понимая, что тот так и не ответил на вопрос. И то, что он видит, заставляет его сердце сжаться.        Никогда прежде, даже не думая о том, что между мужчинами может быть что-то большее, чем дружеско-приятельские отношения, теперь он смотрит на Падалеки, как на того, кто за два дня смог сломать все его стереотипы. Красивый, добрый и смелый. Как герой из сказок, предназначенный какой-нибудь милой принцессе. И ведь все так и будет в его жизни — запредельно волшебно, — если не вдаваться в подробности, что по пути к замку героя угораздило столкнуться с неразборчивым чудовищем. И дело не в том, что Дженсен считал себя уродом или типа того, но все его деяния говорят сами за себя. И это один из многочисленных фактов, почему у них никогда ничего не получится против одного единственного, что им было хорошо вместе. По крайней мере, он надеется, что Падалеки тоже понравилось, и он не корит себя за слабость и безумную авантюру. Не хотелось бы быть еще большим дерьмом и что-то надломить в славном Джареде.         — Так, — Дженсен нерешительно затрагивает тему, которая все равно рано или поздно встанет перед их носами, — как все будет? Ты довезешь меня прямо до участка? — и добавляет еще более смущенно, ломая в себе все немыслимые барьеры условной гордости тараном под названием «отчаяние». — Останешься?        Перед ними ставят тарелки с едой, но ни один из них даже не обращает на это внимание.         — Приятного аппетита, джентльмены.         — Останусь.        «Спасибо-спасибо-спасибо» скользит по лицу Дженсена, отражаясь в легком кивке и на секунду поджавшихся губах. Он берется за вилку и принимается за еду. Джаред вторит ему, не считая нужным расписывать очевидное. План простой: доехать живыми без лишних приключений. А дальше по обстоятельствам.         — Как ты вообще собирался выпутаться из всего этого? — спрашивает Падалеки, когда от его омлета остается чуть меньше половины.         — Для начала, я не планировал попадаться, — отвечает Дженсен, чувствуя какой-то подвох в этом вопросе. Это не было простым любопытством, которое может овладеть каждым при знакомстве с подобным криминалом: действительно, провернуть такую аферу, чтоб в итоге загреметь за решетку — очень по-геройски и очень глупо. Но то, каким тоном говорит Джаред — или просто Дженсен хочет слышать именно это, — означает лишь одно: как ты хотел помочь себе, чтоб я мог помочь тебе.        Джаред ждет, и Дженсен продолжает. Выкладывает все как есть, даже не пытаясь что-то выдумать на ходу, хотя мог бы придержать несколько козырей. Например, тот, в котором говорится, что на самом деле денег у него нет.         — Меня не должны были поймать. Даже Морган не смог бы отличить мою подделанную подпись от своей. Я три месяца подписывал чеки, разгребая за ним дерьмо за пять лет. По самым скромным меркам выходил почти миллион, и я понял, что готов обрушить его счет, когда он начал вскользь хвастаться своим новым будущим кадиллаком. А потом заявилась Китти-сладкие-губки, его любовница. Я все понял по ее глазам, хотя она всегда казалось недалекого ума. Я пришел с обеда, а она сидела за моим столом. Не знаю, зачем она это делала. Может, просто от скуки, потому что у Моргана был важный клиент, а может, шарила в моих ящиках с какой-то целью. Но она нашла письма, которые я хранил в дальнем отсеке. Их было слишком много, чтобы не заинтересоваться. Мне стоило огромных трудов держать равнодушное выражение лица, когда с одним из этих конвертов она направилась в кабинет своего щедрого любовника. А потом я просто сбежал. Вытряхнул ящик с письмами в мешок и сбежал. Не смог придумать адекватного объяснения всему этому, хотя должен был подготовить его еще тогда, когда запечатал первый чек. Я поступил глупо, да?         — Немножко. Тебе не стоило хранить это все на работе. Но если б подобное нашли у тебя дома, то шансов сбежать было б куда меньше.        Джаред не спрашивает, почему Дженсен так долго копил письма, не избавляясь от них сразу. Видимо, ему это также очевидно, как и Дженсену. Если бы деньги исчезали понемногу, то уже к концу месяца обнаружились бы нестыковки, и вся афера закончилась бы, так и не начавшись, как бы умело Эклз не подделывал подписи. Здесь нужно тотальное и внезапное обрушение. И вместе с тем становится очевидна еще одна вещь: никому, кроме Моргана эти чеки не нужны. Для остальных охотников за сокровищами это будут всего лишь безымянные бумажки. И если тот наемник работает один, то его ждет большое разочарование.         — Если б я сказал тебе, где все это спрятал, ты мог бы закончить работу за меня?         — Моя работа доставить тебя в Ньюпорт, — отвечает Джаред, улавливая, к чему клонит Дженсен. — Твоя работа — закончить начатое. Ешь свои маффины, — кивает он на целую тарелку шоколадных десертов.         — Я боюсь, что не смогу, — отвечает Дженсен то ли на первую часть предложения, то ли на вторую. А потом сдается, выдыхая чуть резче. — Мне столько не осилить. Хочешь?         — Может, только половинку, я не очень люблю сладкое.        Дженсен отламывает кусок от шоколадного маффина, а Джаред не брезгует принять это из рук человека, которые так отчаянно и настойчиво гладили его лицо и спину и ласкали член.         — Я могу съесть иф по пути — предлагает Эклз, набив полный рот.         — Посиди еще, пять минут ничего не решают.        Но они сидят в этом кафе дольше, чем пять минут, и Дженсен не жалуется. Он ест маффины и пьет кофе, и пока еще он свободный человек.        Следующая остановка происходит примерно минут через сорок, когда обоих настигает желание воспользоваться сортиром. Это оказывается заправка с обычным довеском в виде небольшого магазина и скромного, чисто символического кафе, состоящего из автомата с кофе и нескольких столиков у окна. На всякий случай, Джаред пополняет бак на те деньги, что остаются у него после выигрыша, а заодно спрашивает мужчину за кассой, не спрашивал ли кто о двух парнях в наручниках. Они почти не удивляются, когда слышат положительный ответ.         — Нам надо свернуть с шоссе, сделать крюк.        Писсуары располагаются слишком далеко друг от друга, чтоб облегчиться одновременно. Джаред стоит за спиной у Дженсена, пока тот делает свои дела, и размышляет вслух.         — Ты же сам сказал, что без пушки тот тип не опасен.         — Но если он так быстро достал тачку, мог достать и пистолет. Плюс он обогнал нас на несколько часов, уверен, скоро он догадается, что мы в хвосте. И может устроить засаду или еще что-нибудь такое, что нам вряд ли понравится.        Логично. Даже без оружия хороший наемник может быть опасен. Кто знает, что он задумал. Устроить автомобильную аварию, к примеру. Но с другой стороны, сколько ни петляй, а ждать их могут уже в самом Ньюпорте. Может, вообще под дверьми в полицейский участок уже обосновался. Чтоб наверняка.         — Если считаешь нужным, ладно, — Дженсен застегивает джинсы, отступая в сторону. — Но ты можешь сдать меня любому шерифу в ближайшем городе. И избавить себя от лишних неприятностей.        Падалеки отводит взгляд, занимая место Эклза.         — Если я что-то делаю, то делаю это до конца. И хорошо.        И это действительно так, — думает Дженсен, когда снова видит спину Джареда, спрятанную за тугой коричневой курткой. Интересно, хватило бы у него сейчас смелости прикоснуться к грубой коже при свете дня, когда ничто не подстегивает изнутри, кроме любопытства и страстного тактильного желания? Это, правда, какой-то долбанный магнетизм. Так не бывает, чтоб за два дня начало уносить крышу от человека, которого должен ненавидеть. Если это скрытый талант Падалеки — располагать к себе таким образом — то его ждет просто колоссальный успех, как охотника за головами. Дженсен обязательно бы следил за его карьерой, будучи уже запертым за тюремными стенами, если бы не рисковал испытывать каждый раз чувство ревности, которую испытывает уже сейчас. Как же ему хочется поговорить с Джаредом, но он боится, что предмет разговора будет воспринят с насмешкой. Это всего лишь случайность, не фантазируй.        Расплачиваясь за бензин, Падалеки так же прикупает карту. Он внимательно изучает ее по пути к машине, прикидывая, как лучше объехать главное шоссе.         — Поворот будет почти сразу. Мы потеряем от силы час-полтора. Как раз там где-нибудь сделаем остановку, чтобы созвониться с шерифом. Не хочу раньше времени поднимать его на уши.         — Ладно, — соглашается Дженсен, не озвучивая вторую часть этой фразы: «я тебе доверяю». И свою дальнейшую мысль: «что бы ни случилось потом». Эклз, ты совсем обезумел.        И это недалеко от истины. Он действительно как слегка обезумевший впитывает в себя каждую секунду, каждый оставленный за ними метр, просто наслаждаясь пребыванием с Падалеки в одной машине. Его желание кататься так целую вечность ни на миг не затихает, и дело уже даже не в том, что ждет его в конце. И поэтому, конечно, тоже, но так бы думал вчерашний Дженсен, еще до того момента, когда что-то внутри него сломалось, и он накрыл рот Падалеки своим без единой меркантильной мысли. А может, это случилось еще раньше?        Дело, скорее всего, в том, что никогда прежде он не испытывал схожих чувств, хотя, разумеется, он влюблялся раньше, и секс у него был. Ему действительно нравились женщины. Один отказ — не повод менять ориентацию, и если уж быть честным до конца, он вообще никогда об этом даже не думал. Мечтал о тихом домашнем уюте, о хорошей девушке, что родит ему когда-нибудь много детей, а потом они состарятся вместе, счастливые и состоявшиеся, если, конечно же, успеют к этому моменту выплатить ипотеку. Такие неприхотливые желания были чем-то нормальным для него ровно до того дня, как он подписал первый поддельный чек. Еще теплились даже тогда, когда сучка Китти-сладкие-губки без спроса обшарила его стол. И полностью разрушились вчерашней ночью.        Это на самом деле смешно и бывает только в кино, но, как это часто бывает, снимают фильмы, основанные на реальных событиях. Как можно заинтересоваться человеком, которого совсем не знаешь? От которого должен бежать, но что-то невидимое и крепкое тянет каждый раз обратно. И да, Эклз, ходить вокруг да около можно еще долго — ближайшие лет семь так точно, — но пора бы уже признаться самому себе, что ты влюбился как мальчишка и ведешь себя как девчонка. Развешиваешь тут сопли с сахаром, когда следовало бы занять свой мозг куда более насущными проблемами. Побег. Как вырубить Падалеки и снять наручники до Ньюпорта? Или как убедить его сбежать вместе на край земли, где никому не будет до них дела?         — О чем думаешь? — спрашивает Джаред, видимо, обратив внимание на горький смешок Дженсена. Они все еще едут по главному шоссе вместе с другими редкими машинами, которые встречаются им на пути. Движение размеренное, а в зеркале заднего обзора не видно никаких подозрительных автомобилей, только плавно отдаляющийся медленный пикап и пара мотоциклов. Вокруг только поля и далекие леса, а на небе всего лишь несколько облаков.         — О нас, — честно сообщает Дженсен. Он мог бы что-нибудь выдумать, но не видит в этом смысла. Пусть Падалеки уже что-нибудь скажет, чтоб не изводить себя и дальше неизвестностью ближайшие несколько лет. Какая вообще разница, если путь к неизбежному сокращается с каждой секундой, а их осталось не так уж и много. — О вчерашнем. Я ведь даже не гей.         — Ты не… О, — вот так вот емко в одном коротком «О», — тогда тебе, наверное, не стоило лезть ко мне целоваться.        И сразу в оборону. Дженсен немного офигевает от такого поворота. А чего он ждал? Что-нибудь из серии «а мне не жаль, что так вышло» или «я тоже не гей, но это было здорово». Звучит очень глупо даже в его собственных мыслях. Но вообще, если уж быть откровенным с самим с собой на все сто, то это именно то, что он хотел услышать. Ему нужно знать, что он не облажался вчера ночью своим первым в жизни сексом с мужчиной. Ему важно знать, что та полная откровенность, на которую он вчера решился, оценена. Ему хотелось верить, что здесь замешаны настоящие чувства, хотя тут больше уместна поговорка «за что боролся, на то и напоролся», но он еще слишком юн и по-своему наивен в свои двадцать три года, чтоб включить в себе циника и продолжать дальше жить без сожалений. Сам-то он хотел соблазнить Падалеки с не самыми чистыми намерениями.         — Мне не стоило? Как будто это я первый начал гладить твои губы, — Дженсен всеми силами хочет, но не может отмести того факта, что даже в состоянии досады и злости, звучит это крайне возбуждающе. Одно дело вертеть все мысленно, а другое — озвучить. Вот, смотри, я говорю об этом, а ты не можешь опровергнуть этот факт, значит, все это было! Боже, правда, ведь было.         — Еще скажи, что не хотел этого, — парирует Джаред. — Хотел же с того самого момента, как поцеловал меня в мотеле.         — Вообще-то, тогда ты был первым.         — Чушь собачья, я всего лишь хотел тебя остановить. Ты вел себя как ребенок.         — Да, как же, — усмехается Дженсен. Может, он и вел себя тогда не очень по-взрослому, но он еще в своем уме и в здравой памяти, чтоб помнить: не он был первым. Он лишь позволил внутренним магнитам притянуться к губам Падалеки. Разве можно винить волны за то, что они тянутся за луной, иногда достигая такой высоты, что накрывает с головой?         — Ты меня в чем-то обвиняешь? Простите, что не вовремя посягнули на вашу задницу, сэр, — Падалеки откровенно злится и язвит.         — То есть, будь твоя воля, ты бы меня вчера и в зад трахнул? — Дженсен так удивлен, словно не заметил слона в посудной лавке. А потом сразу же, цепляясь за кое-что куда более важное: — не вовремя, значит. Да как у тебя только встал на такого дешевого воришку как я?         — Я не это имел в виду, — взрывается Джаред, отвлекаясь от дороги и устремляя взгляд на Дженсена. Тот тоже не отворачивается. Ему очень интересно послушать, что же на самом деле имел в виду Падалеки, как не то, что он лишь воспользовался услугой будущей шлюхи.         — Ну, давай, удиви меня, — цедит он, но ответа так и не слышит. Что-то привлекает внимание Джареда, а потом и самого Дженсена. Слишком громкий рев двигателя чоппера, который если и хотел обогнать, то мог сделать это с лихвой, но вместо этого он пристраивается прямо перед капотом черного седана, в то время как второй мотоциклист прижимается сзади.         — Что происходит? — спрашивает Эклз озабочено, понимая, что ехать так близко и откровенно нагло, немного неправильно. — Что они делают?         — Ведут нас, — отвечает Падалеки, теперь полностью сосредотачиваясь на дороге.