Война в каждом из нас

*** Вода в речке в середине июля — как парное молоко. Теплая, нежная. Я стою, глядя на неспешное течение, и на какой-то момент перед глазами мелькает бурный Терек, у чьих берегов расстался с юной жизнью Вольный Стрелок. Но за моими плечами — новый сруб, запах свежего дерева, и Макаров, отдающий команды… Не боевые, а исключительно практические, по постройке дома. Ребята работают слаженно, мы им хорошо платим. Я устроился в районный центр на работу — пятнадцать суток там, в охране, пятнадцать дома. Надо же, как мало надо, чтобы называть какое-то место домом: всего лишь человек, за которым готов пойти хоть на край света. И тогда там тоже будет дом. В начале месяца не стало бабы Нюры. Она все причитала, что все поумирали, а она живет, зачем — неизвестно. На своем веку она видела многое — жуткую войну, отнявшую у нее детей, мужа, родителей, почти всех близких; строительство великой страны, мощь которой потрясала умы обывателей; страшные пятидесятые, когда из тюрем по амнистии вышли все бандиты, воры, убийцы. Видела счастье чужих людей, и оно было для нее как свое собственное. Она пережила их всех. Но наконец-то и ее время настало. На похороны двоюродной сестры дед Анисий, дважды Герой Советского Союза, пришел в орденах и медалях. Он был суров, боялся заплакать, и его брови нависали над глазами, давая тень. Увидев его, мы с Олегом, не сговариваясь, отдали ему честь. Он махнул в ответ: — Ну, будет. Поживу еще. На скромных поминках много говорили — в основном, конечно, старушки. Затягивали протяжные песни, каких уже не услышишь в больших селениях. В их глазах плескались живые души живых людей, которые повидали такого, что на десять жизней хватит, но это все равно не сломило их. Они улыбались сквозь слезы, вспоминая родную деревню, полную жизни, и никому не желали зла. В Беларуси есть жуткое место под названием Хатынь. Это братская могила всех белорусских селений, сожженных немцами вместе с жителями. На ровном, как скатерть, поле сотни мемориальных плит с названиями мертвых деревень — и фигура старика, держащего на руках мертвого ребенка. Каждому, кто думает, что видел в жизни все, что смотрел в глаза смерти, что видел войну — надо побывать там. Только тогда можно понять, что видели эти старики. Война у каждого своя, таковы мы, люди, по натуре. Мы не плывем по течению, мы боремся — каждый со своей бедой. Вгрызаемся зубами, впиваемся ногтями и ползем, лезем вперед. Это инстинкт выживания, который есть в любом человеке. Как рождающийся младенец пробивает себе в чреве матери путь к новой жизни, так и мы постоянно за что-то боремся. За лучшую жизнь, за большую зарплату, за равноправие полов, за толерантность — за все то, что делает нас живыми людьми. В глазах этих стариков нет смерти. Они и так идут с ней рука об руку, скоро их пути пересекутся. Им некогда думать о ерунде; то картошка плохо растет, то куры не несутся, вот это да, это проблемы! А душа, сынок, она бессмертная. Покуда жив — и она теплится. Олег будто оживает среди них, впитывая их мудрость. Раны заживают, и я все чаще ловлю в его глазах надежду. Она растет, ширится, и однажды высекает искру жизни. Да и что наши годы — все только начинается.