Трезвость — зло

      Вы спросите, как Клаус стал таким похуистом? Несомненно, возможно, он родился с этой чертой. Но когда тебе всё детство и юношество твердят о том, что ты никчёмная блоха, ничерта не умеющая, терпение кончается.        Монокль постоянно ругал и наказывал детей (Номера Один реже всех), но Клаусу доставалось порой просто так, для профилактики. И самое страшное, что он сам нарывался. Провоцировал мистера Харгривза, а тот аккуратно обходил провокации стороной, а после наносил удар.        Он иногда лишал его еды на пару суток, что никак не сказывалось на парне, но было неприятно. Морил физическими упражнениями, угрожал не выпустить из зала, пока несчастный худенький Клаус не присядет с тяжёлым грифом от штанги ещё пятьдесят раз. Заставлял писать строчки (ох, это Клаус точно ненавидел). Но самое жестокое, что делал с Номером Четыре отец из раза в раз это закрывал его на сутки или больше в тёмном склепе, полном мертвецов. Будто ему понравилось это с самого первого раза.        Бен часто приходил к брату тогда. Произносил успокаивающие слова через дверь. Но Клаус лишь бормотал что-то заплетающимся языком и молил его выпустить. В том склепе действительно были злые призраки. По выходу оттуда Клаус был не в состоянии чудить около недели. Но как только он приходил в себя, всё начиналось по кругу. Может, он и от этого всего ловил кайф?        Как бы там ни было, в итоге Клаусу стало глубоко плевать на все придирки отца. Началась вечная холодная война, где оба мнят себя победителями, но на самом деле выходят проигравшими.        Это очень несправедливо. То, что к бедным детям повышенные требования. Их буквально учат преодолевать невозможное, что пусть и хорошо, но не в ущерб детству.        В конце концов никто не идеален. Лютер тоже может ошибиться или оступиться. Диего тоже может промахнуться. Эллисон может зайти слишком далеко, а Клаус сдать позиции. Пятый тоже может не всё продумать. Бен может ослабнуть. А Ваня… Просто Ваня. Единственная нормальная среди них, но из-за них же несчастная.        Это ненормально, что тринадцатилетние ребята умеют разбирать и собирать автоматы и стрелять из них. Но им постоянно твердится, что это н е о б х о д и м о.        И, разумеется, каждый искал поддержки. В музыке, книгах, друг друге, неважно. Поэтому Эллисон нашла поддержку в лице Лютера. А Клаус, как ни странно, в лице Бена, а не как он ожидал — во всевозможных вредных привычках.        Даже будучи призраком, Бен был рядом с братом. Потому что Клаус нуждался в нём. Он бы элементарно превратился в нечто ужасное, останься он один.        — Ну я же не выгляжу на тридцать, скажи?        — Ага, вечно семнадцать. Да у тебя уже морщины, Клаус!        Братья расположились в старой спальне Клауса. Виновник «торжества» крутился перед излюбленным большим зеркалом. Бен до сих пор помнит, как брат притащил его откуда-то с улицы и весь светился от радости. Сейчас он испуганно прищурился, внимательно рассматривая своё отражение на предмет упомянутых Беном морщин.        — Оу, братец, тебе бы зрение проверить. Может, после смерти у тебя там что-то помутилось? — он покрутил пальцем у виска, а потом и вокруг всей головы, притворно расширив глаза.        — Заткнись, Клаус, не смешно.        — У тебя просто дерьмовое чувство юмора, — он невозмутимо пожал плечами. Это же Клаус, чёрт возьми, как можно воспринимать его болтовню всерьёз?        Клаус начал рыться в шкафу в поисках какого-то предмета одежды. Что Бена, к слову, не особенно волновало. Как и все проблемы его живых, блять, братьев и сестёр.        — Ох, ну да, а у тебя божественное!        — Спасибо, там я уже был и чувство юмора у него такое себе. Не впечатлил.        Бен взвыл и беспомощно вскинул руками:        — Ты невыносим.        — И за это ты меня любишь.