Вечность мгновения

Зима наступила неожиданно. Раз — и мелкие лужицы на асфальте превратились в лед. А однажды и вовсе пошел снег. Крупные мягкие хлопья спускались с небес на землю, почему-то не встречая никакого сопротивления со стороны силового поля. Я спросил об этом у доктора Саммерс и получил в ответ получасовую лекцию о структуре силовых полей, из которой почти ничего не понял. Доктор Саммерс, наткнувшись на мой остекленевший взгляд, осеклась и раздраженно побарабанила пальцами по столу. — Если совсем упрощать, то поле вокруг Бобсока слишком большое, чтобы делать его непроницаемым со всех сторон. Это мало того, что бессмысленно, так еще и уйму энергии жрет. Поэтому сверху наше силовое поле настолько хилое, что пробивается даже снежинками. И вообще, силовые поля таких размеров — пустой выпендреж. Ресурсов тратится огого, а толку — чуть. Я кивнул и прикоснулся к говорилке — маленькому устройству, которое крепилось за ухом и повторяло произнесенные мной слова смешным тонким голосом, каким-то чудом делая их понятными другим людям. Говорилку мне презентовали на мой третий или четвертый визит к доктору Саммерс. Устройство, хоть и не отличалось удобством (во время разговора оно ощутимо перегревалось, а при резких движениях норовило с меня свалиться), существенно облегчило наше общение. — Тогда почему его держат, если оно такое невыгодное? — Чтобы при объявлении карантина можно было моментально изолировать территорию, — ворчливо пояснила доктор Саммерс. — Это официальная версия. — А неофициальная? — Кое-кто очень любит хвастаться. Я прыснул. Чем чаще я встречался с доктором Саммерс, тем сильнее она мне нравилась. Особенно когда начинала ругать свое начальство. Можно даже было представить, что она с ними не заодно. Она угощала меня сладостями каждый раз, как я к ней приходил. Учила играть в карты и шахматы (карты я потом стащил, чтобы поиграть с братьями, да так и не вернул; она, впрочем обо всем догадалась и простила). Иногда доктор Саммерс приносила и другие настольные игры, более сложные. Мы много разговаривали: о мире снаружи и том, что происходит внутри Бобсок. Доктор Саммерс живо интересовалась моими отношениями с братьями, называя нас «микрокосмом». Я находил это слово очень забавным. Еще я пытался побольше узнать о Том Парне, но потерпел неудачу. — Прости, милый, но я плохо знаю эту историю, — покачала головой доктор Саммерс в ответ на мой вопрос. — Он был отличным физиком, потом сошел с ума, испытал на себе устройство собственного изобретения, пережил множественную трансмутацию и поубивал кучу народу прежде чем оказаться у нас. В нашу первую встречу Грэг принял тебя за него, — она усмехнулась. — То есть он был злым? — уточнил я. — Зло — слишком общее понятие. И, если тебя это беспокоит, моральные качества в ДНК не закодированы. Конечно, нельзя отрицать некую трансцендентную связь между ним и вами… — она замолкла на полуслове, задумчиво уставившись на уродца в банке. — Мне не хотелось бы становится злым, — пробормотал я. — Не станешь, — встряхнувшись, улыбнулась доктор Саммерс. — Ты слишком миленький. Уходя от нее, я невольно затормозил перед той самой дверью в медблоке, за которой когда-то давно попался в ловушку. Доктор Саммерс как-то обмолвилась, что за дверью с магнитным замком находится палата интенсивной терапии для особых пациентов. Тогда я не придал ее словам значения, но теперь догадка окончательно оформилась в моей голове. Рассказ Диктора, реакция того доктора... Все складывалось один к одному. За дверью с магнитным замком находился Тот Парень. И я понятия не имел, что делать с этим знанием. Поэтому решил просто о нем не думать. Из-за ударивших морозов выходить на улицу не очень-то хотелось, так что мы в основном кучковались на базе, развлекаясь каждый в силу своего разумения. Книга, которую я подарил Бобу-без-клички, кочевала по рукам, пока окончательно не осела у Бойца. Шрам, при поддержке Эля и Боба-без-клички, умудрился смастерить из подручных средств что-то вроде электрической плитки, так что теперь можно было готовить, не выходя на улицу. Эль от этой штуки был просто в восторге. Он взялся экспериментировать с продуктами, благо, теперь нам не приходилось их экономить. Иногда у него даже получалось что-то приемлемое на вкус. Ключевое слово — иногда, так что терпение Шрама вскоре лопнуло, и он запретил Элю понапрасну переводить еду. — Даже я понимаю, что рыба и заварной крем — плохое сочетание, — сердито выговаривал Шрам, меря шагами комнату со столом, которая теперь служила нам еще и кухней. На столе громоздилась грязная посуда и очередной шедевр кулинарии за авторством Эля — кусочки тунца в желтой желеобразной массе. Я сидел в углу и старался не отсвечивать. — Но без экспериментов я… — попытался оправдаться Эль, но был перебит. — Без но. А то я начинаю подозревать, что ты пытаешься нас отравить. Эль печально шмыгнул носом и опустил глаза. Выглядел он так, словно вот-вот расплачется. — Эй, не расстраивайся так, — попытался я его подбодрить, когда Шрам ушел. — Твоя рыба получилась вполне ничего. Хотя знай я, что эта желтая штука — заварной крем, я бы, наверно, не стал ее пробовать. — Тебя чуть не вырвало, — кисло заметил Эль. — Но не вырвало же, — резонно возразил я. — И вообще, Шраму просто слово «эксперименты» не нравится. Уверен, назови кто-нибудь его попытки собрать нам оружие «экспериментами», он тут же бы бросил эту затею. С губ Эля сорвался смешок. — Вряд ли я смог бы научиться готовить без экспериментов. Хотя, какая теперь разница? Шрам запретил мне и на пушечный выстрел подходить к плите. — Он передумает, когда остынет, — я похлопал Эля по плечу. — Вот увидишь. Эль недоверчиво улыбнулся и принялся убирать со стола посуду. Тунец в заварном креме был безжалостно отправлен в помойку. Туда ему и дорога. Я оказался прав, и к вечеру Шрам действительно смягчился: — Можешь продолжать готовить, если хочешь. Но никаких больше экспериментов, ладно? — Ладно, — просиял Эль. Я подозревал, что эксперименты он не оставил, но, во всяком случае, на наш суд он больше ничего экстремального не выносил. Когда Эль не готовил, он размахивал своей шпагой, уверяя, что «тренируется». Боец над этими тренировками подхихикивал. По его мнению, таким темпом, Эль может тренироваться до скончания веков, и все равно ничему не научится. Эль однажды вспылил и предложил Бойцу самому тогда показать, как надо. Боец, ожидаемо, обиделся, но сменил гнев на милость, когда Эль научился готовить блинчики и стал носить ему гостинцы. С первым снегом на Шрама напала странная меланхолия. — За пару дней до моего эксперимента тоже выпал первый снег, — заявил он как-то ночью. — Я хорошо его запомнил. Снежинки касались земли и тут же таяли. Я еще подумал, больно ли им таять? — И? — спросил кто-то в темноте. — Больно, — отрезал Шрам и замолчал. Новых экспериментов не проводилось. Как мне сказала доктор Саммерс «тут бы с результатами старых разобраться». Зато доктора потихоньку начали украшать свою резиденцию. То тут, то там над дверями и на шкафах появлялись пушистые гирлянды. Кто-то поставил елочку в конце коридора медблока и украсил ее. Елочка была искусственной, но какой-то доброхот полил ее эфирным маслом пихты, так что теперь она одуряюще пахла хвоей. Изменения коснулись и кабинета доктора Саммерс. Между горшочками с растениями змеилась, перемигиваясь разноцветными огнями, электрическая гирлянда, а на банку с уродцем был нахлобучен рождественский колпак. — То, что я проведу эти праздники на работе не повод отказываться от новогоднего настроения, — прокомментировала этот факт доктор Саммерс. Не знаю, как ей, а мне уродец в банке даже с рождественским колпаком праздничного настроения не прибавлял. Я вообще думал, что в сложившейся ситуации никак не получится почувствовать атмосферу беззаботности и ожидания чуда, которая ассоциировалась у меня с новым годом. Однако с этой задачей неожиданно справился обычный снег. Снегопад длился почти двое суток без перерыва. Все это время мы с парнями безвылазно сидели на базе, сгрудившись возле еще одной электрической плитки — младшей сестрой-близнецом той, на которой готовил Эль. Мы кутались в одеяла и жадно тянулись к теплу. А еще — рассказывали истории. Шрам вновь, впервые с того времени, как узнал о моем невольном сотрудничестве с докторами, завел речь о мире снаружи. Я дополнял его рассказ тем немногим, что удалось узнать от доктора Саммерс. Потом мы придумывали, чем займемся, когда сбежим из Бобсока. Я сразу заявил, что стану лучшим в мире бегуном. Или разносчиком пиццы, потому что пицца — это круто. Боб-без-клички, покраснев, признался, что завел бы видеоблог, в котором рассказывал о своей жизни и давал советы, а потом бы стал богатым и знаменитым и ничего бы не делал. Боец собирался путешествовать по миру, а потом написать об этом книгу. Эль сказал, что попутешествует немного с Бойцом, а потом осядет в Испании, и остаток вечера делал вид, что говорит по-испански: коверкал все слова так, чтобы они заканчивались на «о» и к месту и не к месту вставлял «эль» и «си». — Эль Шрамо, а что эль ты планируешо после эль освобожденио, си? — Не знаю, — повел плечами Шрам. — Наверно, я бы создал такое место, где мы могли бы собираться всей семьей, и где любому Бобу всегда были бы рады. Если кому-то из вас вдруг надоест путешествовать или ничего не делать. После этого разговор потихоньку сошел на нет. А следующим утром, выглянув на улицу, я увидел, что снегопад закончился. Небо очистилось. Снег искрился в лучах зимнего солнца, шапками лежал на зданиях Бобсок, укрыл асфальт и бетон ровным слоем, доходящим мне до середины голени. Мир стал похож на сказку. И нигде ни следа человека, ни дорожки от шин. Я вернулся на базу, чтобы поделиться с остальными открывшейся красотой. Те, кто мог, гурьбой высыпали наружу. Морозный воздух щипал щеки и нос. Я подозреваю, что первым снежок кинул Эль. Целился, он, скорее всего, в Боба-без-клички, но промахнулся и попал в собравшегося уходить Шрама. — Ну и? — грозно проворчал Шрам, оборачиваясь и стряхивая снег. — Кто это сделал? Думаете, это смешно? Ответом ему была тишина. — Ну ладно. Своих не выдаем, значит. Он смерил каждого из нас хмурым взглядом. — Послушай, Шрам… — начал было Эль, но Шрам не дал ему продолжить. — Тогда моя месть будет ненаправленной! — с этими словами Шрам наклонился и слепил первый снежок. Я бы мог успеть увернуться, если бы захотел, но не стал. — Война! — радостно объявил я, отряхиваясь, и запульнул снежком в Боба-без-клички. И в Эля. И в Шрама. В конце концов, они были такие медленные, что грех было не воспользоваться ситуацией. В ходе военных действий сначала каждый был сам за себя, потом Боб-без-клички присоединился к Шраму, и вместе они насели на Эля, пока он не сдался и не перешел на их сторону. Тут уж туго пришлось мне. Я почти не пользовался своей скоростью, так что вскоре меня прижали к стенке. Еще какое-то время я отчаянно отстреливался, но потом у меня закончился материал для новых снарядов, так что пришлось сдаться на милость победителю. Мокрые, замерзшие, но счастливые, мы вернулись на базу, чтобы встретиться с обиженным взглядом Бойца. Он ничего не сказал, хотя мы все очень извинялись и стыдливо отводили глаза. — Ничего. Я понимаю, — отвечал он. — В таких делах я бы только мешал. Почему-то от этих слов стыд разгорался как костер от бензина. Спать ложились мы в неловком молчании. На следующий день Шрам объявил, что, наверное, можно уже снять с Бойца нашу шину. Мы спасли его где-то в конце лета (или начале осени), а сейчас уже зима, так что Шрам надеялся, что этого времени было достаточно для того, чтобы кости срослись. Боец был страшно взволнован этой новостью. — Вы уверены? — повторял он раз за разом и нервно тер больную ногу. — Уверены, — отвечал Шрам. Когда он принялся отвязывать приснопамятный обрезок трубы от ноги Бойца, все столпились вокруг них, не сводя взгляда со скрытых перчатками скрюченных рук Шрама. Эль сел неподалеку и взял Бойца за руку. Я видел, как побелели от напряжения пальцы Бойца, но Эль и виду не подал. Боец не сводил взгляда с рук Шрама, как и все мы. На его лбу выступила испарина. Наконец Шрам развязал последнее крепление и отложил обрезок трубы в сторону. Осторожно нажал на стопу Бойца. — Больно? — спросил он. — Немного, — ответил побелевший как простыня Боец. Шрам недовольно поджал губы. — Попробуй согнуть ногу, — предложил он. Боец послушался. Его колено дрогнуло и медленно поползло вверх. Он закусил губу от напряжения, но остановился, так и не доведя колено до максимальной точки сгиба. — Не могу больше, — чуть ли не плача, выдохнул он.  — Больно? — спросил на этот раз Эль. — Нет. Просто оно… не сгибается дальше. — Ладно. А теперь разогни ногу, — задумчиво кивнув, потребовал Шрам. Это действие получилось у Бойца успешнее. Под командованием Шрама он еще несколько раз сгибал и разгибал ногу. Эля услали готовить обед, и Боб-без-клички решил ему помочь, так что теперь Боец сжимал мою руку. — Хочешь попробовать встать? — наконец предложил Шрам. — А если у меня не получится? — с тревогой произнес Боец — Не переживай, я поймаю, — подбодрил его я. Боец глубоко вздохнул и кивнул. С моей помощью у него получилось встать на здоровую ногу. Больную он держал чуть согнутой и не опирался на нее. — Давай, — подбодрил его Шрам. — Поставь и вторую ногу. Возможно, будет немного больно, но ничего страшного. — А если больно будет много? — Тогда придется снова привязать к тебе трубу. Бледный Боец решительно кивнул и осторожно поставил больную ногу на пол. Замер, в ожидании боли. Так и не дождавшись, осторожно перенес вес со здоровой ноги на больную. Зашипел. — Очень больно? — Терпимо, — отозвался он и улыбнулся. — Это хорошо, — кивнул Шрам. — Попытайся теперь шагнуть вперед. Флэш тебя поддержит. Боец снова глубоко вздохнул и сделал крошечный шажок. — Молодчина! — широко улыбнулся ему Шрам. — Осилишь еще один? Боец кивнул. Так, шажочек за шажочком, мы с ним прошли до самой кухни. — Ей, ребят! Глядите! — залихватски воскликнул я. Шажочек. Еще шажочек. Остановка. Шажочек. Шажочек. Стул, на который можно присесть и передохнуть. Боец тяжело дышит, по его лбу струится пот, но губы растянуты в счастливейшей из улыбок. Эль захлопал в ладоши, и они с Бобом-без-клички наперебой принялись поздравлять Бойца. Тот счастливо улыбался. Обратно его пришлось нести на руках, но это не имело никакого значения. Медленно, но верно, Боец учился передвигаться самостоятельно. Сначала с посторонней помощью, потом вдоль стены, потом осторожно, но без опоры. Он сильно хромал, часто останавливался, чтобы помассировать ногу, но упорства ему было не занимать. Через пару дней после того, как он смог самостоятельно дойти от своего матраса до стола, Шрам решил, что пора снимать гипс с руки. Рука под гипсом оказалась бледной, холодной на ощупь и значительно тоньше той, что была здорова. Вдобавок, как выяснилось чуть позже, локоть на ней до конца не разгибался. — Как ощущения? — тихо спросил Боб-без-клички, наблюдая, как Боец медленно шевелит пальцами. — Странные. Онемевшее все, и как будто муравьи под кожей бегают. Меня передернуло. Чтобы разработать руку, Бойцу приходилось часами перекладывать с места на место вещи из коробок, мять те, что способны были мяться, перебирать всякую мелочевку и тому подобное. Когда он не перекладывал вещи, он со сосредоточенным сопением хромал вдоль стенки, обходя обжитые нами помещения. Я надеялся, что такими темпами он еще до конца зимы сможет вернуть конечностям нормальную подвижность. В целом, зимние вечера у нас проходили довольно тихо. Беспокоится о еде не было необходимости, как и постоянно искать новые убежища. Когда становилось совсем холодно, мы включали нашу плитку и собирались вокруг нее, как вокруг костра. Рассказывали истории, играли в слова. Можно даже было представить, что мы обычные люди, собравшиеся всей семьей в преддверии новогодних праздников. Вот только время, неумолимо несущееся вперед, приближало не только новый год, но и новый эксперимент Диктора.