Орнитология

      Рассвет застал её давно проснувшейся — поднимающейся на холм в четвёртый раз.              Воздух полнился прохладой — за ним небо бледнело от серого к золотому, над вересковыми пустошами проглядывала полоса света. Холм ждал своей славной минуты. Может быть, к пятой попытке он выйдет из тени.              Игнорируя урчание в животе, Малефисента подняла руку, тяжело замахнулась ею взад-вперёд, словно ветряная мельница. Затем она размяла плечи, и боль сладко растеклась по позвоночнику и крыльям.              И какого чёрта она затеяла тренировку до завтрака? Ей никогда не нравилось летать до еды. В последнее время летать ей не нравилось вообще — пока что. Если бы она лучше выспалась, приняла бы более взвешенные решения.              Кружа подле неё своими переливающимися, раздражающе жужжащими и работающими крыльями, Робин переметнул свою ношу из рук в руки. Он принёс палочку — словно полётом можно руководить, как скотом. Его взгляд прошёлся по её перьям с нервирующей серьёзностью.              — Ты слишком крепко их держишь, — наконец сказал он.              Ещё один момент, который следовало тщательно обдумать заранее: согласиться на помощь Робина означало действительно видеть Робина каждое утро. Слушать его «А это облако похоже на дракона!», и «Так ты вправду разыгрывала ту троицу все эти годы? Как мы раньше?», и «А я рассказывал тебе, как твои мама с папой…»              Шаг вперёд, пальцы ног нащупали знакомый камень. Ветер скользил по склону и нетерпеливо трепал перья.              — Хорошо размялась?              Она выпрямила плечи, расправила крылья во весь размах — все пятнадцать футов, её гордость, её радость, бич её жизни с прошлой недели. Сначала растяжка была болезненной, но потом стала более терпимой. Пора.              — Не прыгай! — крикнул Робин. Чёрт возьми. — Пока не прыгай. Пусть они сначала тебе ответят.              — Что-то раньше мне не надо было у них ничего спрашивать!              — Ты знаешь, что я имею в виду. Тебе просто нужно им довериться. Не держать их так крепко. И…              — Сколько можно разговаривать!              Малефисента бросилась навстречу ветру.              На мгновение она почувствовала себя невесомой. На мгновение — потом всё исчезло.              Мир пронёсся под ней, воздух врезался в плечи. Он подхватил её, поднял — и оставил её проваливаться на землю. Удар крыльями — слишком поздно.              Она прокатилась по траве и булыжнику, поймала саму себя крылом и рукой. Склон ожил смехом пасущихся овец. Перья неуклюже распушились, как у обиженной птицы. Возможно, она и есть обиженная птица, с кусанной камнями кожей.              Робин поглядел сверху вниз с беглой улыбочкой.              — Ну почему ты—              — Я не знаю! Я забыла.              — Может, этот холм пока слишком высок?              — Слишком высок? Откуда, считаешь, мне прыгать — с головы Бальтазара?              И вроде бы всё с Робином было так — за исключением сжатой гримасы, когда он напряжённо решал, как изъясняться с ней, словно один неверный шаг отошлёт его прочь. Пожалуй, и отошлёт! Всё с Робином было так — и тем не менее.              С колотящимся сердцем Малефисента выпрямилась — рука заболела там, где сложилась в неправильный угол. Туман укутывал долины и прилипал к платью, вода насмешливо подмигивала там, где её выискивал свет. Впереди шестая и, наверное, последняя на сегодня попытка.              — Тебе бы надеть что-нибудь полегче, — просвистел Робин, когда фея приподняла полы одежды, спасаясь от росы. — Не ведаю, что это за ткань, но уж больно грузно выглядит.              — Это бархат. Сейчас холодно.              Она не стала объяснять, что на той высоте, которую она стремится одолеть, гораздо холоднее, чем над землёй, где держится он. Всё равно на такую высоту пока не взлетала и она.              — Кто же тебя просил начинать в такую рань? — хихикнул Робин. — Обычно мы начинали позже. Я еле глаза разлепил.              — У меня мало времени. В полдень состоится совещание, — пробормотала она. — А к этому времени мне нужно будет успеть зайти к Диавалю.              Диаваль находился в милях от этого холма, от Топких Болот. Диаваль находился в замке, в той же маленькой тёмной горнице, где он чуть не умер, но потом не умер.              Важно отметить — не по её воле.              Она помнила это, как будто это было вчера. Вряд ли в том каменном шкафу, прозванном комнатой, с её единственным крошечным высоким окном, и тем покрытым железной паутиной, когда-либо бывало столько людей сразу. Несколько врачей, лорд, принцесса и королева — настоящая коалиция. И всё ради одного человека, лежащего без чувств на узкой выдвижной лежанке.              Малефисенту чуть не довели до схватки с врачами из-за простейшего, казалось бы, вопроса: «Стоит ли превращать Диаваля в птицу?». Она была убеждена, что это необходимо, поскольку его будет легче перенести на Болота, что вдруг породило совершенно другой вопрос: «А следует ли переносить Диаваля на Болота?»              Врачи уверяли её, что ему следует остаться в замке на несколько недель, если не месяцев, и получить помощь от местных целителей, а также от сестёр Ордена. Сейчас же его трансформация была «исключена» — лекари не были уверены, что это не усугубит повреждения его внутренних органов.              Аврора, которая, Малефисента думала, будет на её стороне, взяла и согласилась. Я боюсь за него, сказала она, и если долгая дорога на Топи опасна, пускай отдохнёт здесь до поры до времени.              Они просто не понимали, что травы и заклинания с Топких Болот поднимут на ноги лучше любого врача с раскалёнными железками — или, возможно, они не хотели этого понимать. Их предвзятое отношение к магическим методам лечения было ещё одним основанием, почему Диавалю не место под их опекой.              Малефисента нашла союзника там, где ожидала меньше всего — в Лорде Ортолане. Но она была готова поклясться, что единственная причина заключалась в том, что он попросту хотел, чтобы Диаваль исчез из замка — живым или дважды мёртвым, не имеет значения.              Она дала ему понять, что раскусила его, он тоже отобрал пару ласковых слов, врачи дерзнули вмешаться, и молнии на её пальцах вот-вот готовы были ударить, когда Аврора крикнула:              — Он проснулся!              Все замерли.              Всё сменилось поразительно быстро. Голова наклонилась — точнее, попыталась наклониться, на деле же лишь вздрогнула. Просвистело скачущее дыхание. Открылся рот, но не раздалось ни звука, одни движения губ — и ещё более скорые, рваные звуки из горла. Рука принялась лихорадочно шарить вокруг — и, ни на что не натыкаясь, обернулась в кулак и заколотила.              Малефисента ринулась к постели.              — Прекрати!              Он продолжил биться, как выброшенная на берег рыба. Фея обхватила его ладонь своими и склонилась.              — Диаваль, не двигайся. Ты сильно ранен, тебе нельзя дёргаться. Ты сильно ранен.              Голова качнулась к её голосу. Воздух вываливался изо рта полными страха вздохами. Она протолкнула ком в горле, повторяя своё слово, пока их ритм не замедлился.              — Не пытайся говорить, не выйдет. — Фея отняла руку от вцепившихся в неё холодных пальцев, чтобы тронуть повязку на глазах. — Я всё объясню, но сейчас отдыхай.              С этими словами Малефисента поднялась.              — Он останется здесь, — объявила она так, чтобы это прозвучало, как её решение, а не сдача позиций. — И вы переложите его в постель. Никаких лежанок.              То было чуть меньше недели назад. С тех пор мало что изменилось. Ему по-прежнему требовалась помощь, чтобы сесть или лечь, а также при питье, ведь он едва смог бы удержать собственное перо, не говоря уже о кубке. Однажды они совершили ошибку, дав ему немного мяса, и его вырвало так сильно и мучительно, что ему впредь не решались давать твёрдую пищу — а это означало, что даже со всеми похлёбками он с каждым днём всё больше походил на обтянутый кожей скелет.              Она всё ждала, что он заговорит, но её обескуражили новостью о том, что это произойдёт через дни, если не недели. Впрочем, глядя на Диаваля, трудно было представить его способным на что-либо. Тощий и узкий, он казался частью кушетки. Лишь иногда поворачивалась голова, и каждые пару минут он плавно приподнимал руку, чтобы прилизать волосы жестом настолько Диавальским, что от одного вида скручивало внутренности — потому что ничем другим он себя больше не напоминал. А всё же если в таком распроклятом состоянии он пёкся о своих дурацких волосах, значит, он всё-таки был там внутри — Диаваль, запертый в этих костях, безгласный, слепой и придавленный.              И всё же эти дни объединили часы в некое подобие рутины. Днём дежурили врачи, а по утрам иногда заглядывали посетители. Малефисента несла ночное бдение — добровольно. Ночью замок погружался в полупустой сон, и железо было единственной проблемой. Не приходилось сталкиваться с придворными, которые сновали по коридорам и пускали на неё настороженные взгляды, полагая, что она их не видит, — или именно потому, что знали, что видит. В комнате с Диавалем была только она, и половину времени она не могла понять, спит он или бодрствует. Её магия облегчала его дыхание, но как только она отступала, оно вновь свистело и продиралось по горлу.              Но когда он не спал, то протягивал руку, чтобы она её взяла — и держала. Она так и делала, и он не отпускал её руки временами даже по несколько минут подряд. И пока она смотрела на их ладони, то думала: она никогда раньше не держала его за руку. В самом деле, это неестественно для неё, и тем более для них вдвоём. Но потом он начинал поглаживать её костяшки большим пальцем, и через какое-то время это стало совершенно нормальным, даже приятным. Был только один ужасный недостаток: ей очень хотелось плакать. Впрочем, в последнее время такой недостаток находился в поразительном количестве вещей. Она никогда не начинала в самом деле заливаться слезами, но всегда чувствовала, что в одном шаге от этого.              Пред самым рассветом она медленно добиралась до дома — чтобы встретиться с Робином. Чтобы попробовать летать лучше, чем вчера, и хотя бы вполовину так же хорошо, как в былые дни. Чтобы укрыться в гнезде до наступления сумерек. Чтобы даже во снах видеть недавнюю явь, тревожную и кровавую, не знать покоя до пробуждения. И начать всё сначала.              Но в этот день она почувствовала себя обязанной прийти утром.              Сегодня должны были прибыть женщины ордена — Сёстры Покаяния, как их назвали — и навестить больных. Это вселяло надежду на то, что более знающий человек выскажет другое мнение — и посоветует ей схватить Диаваля и забрать обратно на вересковые пустоши. На самом деле, к тому времени, как Малефисента добралась до крепости (как ни дико, верхом на лошади — крылья совсем сдались), упомянутые монахини уже заняли целое крыло — их чёрно-белые рясы шуршали по коридорам, как голуби.              Как тряпичную куклу, Диаваля прислонили к спинке кровати. Малефисента заняла место у камина. Если присутствие феи прямо за их спиной и вызывало у этих дам беспокойство или религиозный кризис, они старались этого не показывать. Зачарованные кольца на его перстах, которые она принесла с болот, привлекли любопытные взгляды, но никаких комментариев не последовало.              Впрочем, узнав, что они лечат ворона, они пришли если не в панику, то в замешательство. Значит, у него учащенное сердцебиение или нормальное, высокая температура или ожидаемая? Он сейчас действительно человек, плоть и кровь и всё остальное, а не дух, занявший чужое тело? А если он и не человек вовсе, то о каких молитвах может идти речь? А если он нечто смешанное? «Смешанное» в их устах звучало как противоположность чистому, как нечто, что нужно восполнить. Что-то, несмотря на всё это, дивное.              Она надзирала, как женщины внимательно анализировали какой-то флакон с жидкостью, по несколько минут удерживали Диаваля за запястье, считая пульс, и донимали вопросами, на которые он не смог бы дать адекватного ответа, даже если знал его. Именно поэтому она сочла необходимым присутствовать.              — Вы случайно не знаете, под каким созвездием он родился? — одна из сестёр поглядела на неё через плечо.              — Он Телец. С восходящими Близнецами.              — Оу! Вот это сочетание. Интересно, интересно…              Они продолжили экспертизу, вооружённые этим знанием. Ненадолго с него даже сняли повязку — только чтобы надеть обратно, когда он болезненно сощурился от света, пытаясь взглянуть на неё. Они прикладывали травы, которые Малефисента легко отыскала бы сама, и тихонько шептали молитвы, по сути мало чем отличавшиеся от заклинания. Фея могла только наблюдать и слушать, и слово «покаяние» странным образом снова и снова всплывало в сознании. Она была так похожа на них, а всё же они знали, что делают, и, что ещё важнее, делали это — а она лишь варилась в собственной бесполезности, неспособная помочь и неспособная уйти.              — Вам вообще разрешено смотреть на мужчин? — выпалила она с большим раздражением, чем подозревала в себе. — Да ещё и обнажённых?              Одна из трёх монахинь — «Нотграсс» из всей группы, как она мысленно её назвала, пухлая, невысокая и сильнее остальных напоминающая жабу, — посмотрела сверху вниз, будто на юродивую. Она постучала по значку на груди:              — Мы терциарии… Миряне, — добавила она утомлённо к тому ничего не значащему слову. — Мы… дамы, мы все здесь замужем?              — Сестра Альберта не замужем, — ответила вторая, кивая на третью, самую младую, «Фислвит» из них.              Люди такие странные.              В конце концов, ей сказали, что ему потребуется ещё минимум месяц, чтобы в основном лежать неподвижно и дать своему телу возможность исцелить себя. Что-то щедрый это срок для самоисцеления, подумала она — что заставило её задуматься о том, что, возможно, её стягивающиеся на минуты раны были скорее аномалией в этом мире. Диаваль принял этот диагноз с тем же покорностью, с которым принимал всё вокруг последнюю неделю. Но вскоре оказалось, что именно сегодня он подаст голос — или что-то похожее на голос. Достаточно было монахиням перед выходом упомянуть о разрушенном тронном зале. Малефисента была только рада сообщить им, что ущерб был нанесён драконом.              — …Дракон? — сказал он. На самом деле от этого слова остались лишь катящийся по языку «р» и отлетающий от нёба «к». Диаваль выглядел удивлённым — словно сама идея была для него в новинку.              — Ты был драконом. Во время битвы. Разве не помнишь?              — Битвы?              — Да, в замке… — Стылое подозрение закралось в её душу. — Диаваль, ты помнишь, кто я?              Целую секунду он молчал — а потом — ТЦ-Ц-Ц-Ц! — клацнул языком с почти разочарованным видом. Фея фыркнула:              — Мне нужно было убедиться. Ты ведь головой ударился…              — Я?              — Ты помнишь о проклятии? Мы нашли Аврору. Мы разбудили её. Это ты помнишь?              — Да, госпожа.              Её имя донеслось как свист — то есть, конечно, не имя, но в его устах оно было почти тем же самым.              — Что ж. Всё, что последовало за этим, не так уж важно. Быть может, со временем ты припомнишь, что была кровавая битва, и ко мне вернулись мои крылья, и я превратила тебя в дракона…              — Крылья…              Он звучал благоговейно. Фея опустила взгляд.              — Держу пари, сейчас-то ты больше всего сожалеешь о своём зрении, не так ли?              — Нет, я помню… я видел… — выдохнул он, пытаясь наклониться ближе. Усилие выбило из него весь дух — но он выпалил ещё: — Крылья… у дракона… крылья?              — Были ли у дракона крылья? Да, конечно, ты ведь даже летал. Но почему ты… О, мне следовало догадаться, — закатила она глаза. — Ты решил заговорить, только чтобы оставить за собой последнее слово в этом споре?              Ответом ей послужила одна ухмылка, и на мгновение фея совсем забыла о волнении.              Их прервал стук в дверь — и втискивающийся в комнату квадратный Джон-Весельчак.              — Её Величество ждёт Вас. Встреча начнётся в ближайшее время.              Он проводил её вверх по лестнице, пока они не дошли до Авроры, которая тоже была окружена людьми. Судя по тому, что Малефисента наблюдала за последнюю неделю, она была по уши в королевских делах: разговаривала со строителями о разрушенной стене, беседовала со служанками и бойцами или просто наслаждалась заботой Марджори, своей личной горничной, и всеми сопутствующими ей ваннами и вареньем. Сегодня, сияющая в зелёном и жёлтом наряде, она оживляла коридоры, словно луч рассвета, пробивающийся сквозь листву. В составе этой небольшой делегации они двинулись дальше по замку.              Ниспадая с потолка и обнимая колонны, по полотнам красно-золотых флагов расправляли свои тощие крылья то ли драконы, то ли большие птицы. Художники из людей, конечно, безобразные. Гораздо лучшие из них выходили скульпторы — чуть ли не в каждом углу галереи склоняли главы заточённые каменные рыцари. Следи за этим коридором сейчас Диаваль, где бы он притаился? У этого высокого узкого окна? За этим флагом, этим сводом?              Из коридора их провели к большой зале, арку в которую охраняла пара бойцов. За ними же тянулась комната — центром её служил длинный тёмный стол. Он уместил бы за собой две дюжины человек. Сейчас же вокруг него собралась небольшая группа людей, среди которых лишь двоих она встречала раньше: принц Филипп мялся среди мужчин втрое старше его, а во главе стола за их прибытием наблюдал Лорд Ортолан.              — Позвольте представить — Её Величество королева Аврора и Леди Малефисента, — протянул один из людей у входа, и фея чуть было не расхохоталась.              В конце зала пылал очаг. Железная решётка накрывала огромное окно, проливающее свет солнца, казавшегося отсюда столь же близким, как при полёте. В синем кафеле её отражение плыло и темнело, будто в окаменевшей глади воды. А всё же ничто здесь не напоминало Топи, кроме Авроры. Мужчины низко поклонились ей, Малефисенте достались долгие нервозные взгляды. Фея прошла к одному из дальних незанятых стульев и осталась там — высокая спинка не позволила бы ей сесть. Оказалось, там же сидела и Энн Стоут — её сгорбленная фигура пряталась позади большого макета замка, стоящего на столе.              Лорд Ортолан отнял руки от стола и сомкнул их за спиной.              — Я поспешил собрать нас всех сегодня затем, чтобы определить будущность Персефореста, — начал он. — Король умер, однако сила короны преодолевает смерть. Я рекомендую похоронить короля Стефана так, как подобает его положению, — с достоинством и без промедления.              Аврора наклонила голову:              — Так, как подобает его положению? Что это из себя представляет?              — Как только будет завершено бальзамирование и изготовлено надгробие, его тело будет выставлено для прощания. Затем состоится похоронная процессия с обрядами в соборе и погребением в аббатстве.              Энн Стоут фыркнула:              — Процессия? Очередной способ высосать кровь из людей ради знамён и мрамора?              Похоже, смерть Стефана сделала её более открытой в выражениях. Благосклонная улыбка, которую Лорд Ортолан адресовал Авроре, сомкнулась в тонкую линию.              — Полагаю, Вы предлагаете некую альтернативу, Леди Стоут?              Ответил ему иной голос:              — Разве его не надлежит сначала предать суду?              Он принадлежал молодому человеку в тёмно-синем вельвете. Его бородка была не столь пышной, как у мужчин старше, а волосы сияли чёрным блеском — за исключением одной белой пряди. Пока Малефисента тщилась вспомнить, упоминал ли о нём когда-либо Диаваль, лорд Ортолан сощурился сильнее, поглядел сквозь юношу, и, видимо, больше никого не найдя, вернул взгляд к нему.              — За какое, простите, преступление? — спросил он с чуть ли не искренним изумлением. — Мой лорд, правление Стефана было признано всеми сеньорами, включая находящихся в этой комнате — как и Вашего покойного отца. Прокламация с его именем была скреплена печатью.              — И многих подмяла под себя, — добавила Стоут.              С секунду они изучали друг друга в тишине. Когда Лорд Ортолан заговорил вновь, он звучал так, словно у него в горле застрял кусок чёрствого хлеба.              — Ни одно королевство ещё не нашло способ существовать, никого под себя не подмяв. Это Стефана не оправдывает — но это делает его королём. Видит Бог, король этот жил в пороке и служил мамоне, — добавил он неожиданно — а затем развёл руками. — Но какими бы поступками мы его не запомнили, его власть была закреплена и задокументирована. Под его рукой были созданы более шестнадцати лет законов. Нельзя просто взять и отменить их.              Ради поддержания дискуссии, Малефисента повела плечом:              — Если только сама основа их не была ложью.              Лорд Ортолан взглянул на неё с меньшим терпением, чем одолжил другим, и она ответила ему тем же.              — При всём уважении, от Вас я меньше всего ожидал услышать подобные речи. «Сама основа» его правления, как Вы выразились, покоится на Вашей спине.              — А как же прокламация, о которой вы говорите? — Фея наклонилась вперёд на спинку стула. — Поговаривают, Генри не хотел, чтобы Стефан был коронован.              — Сплетни. Слова, искажённые по пути через Терновую стену, вне сомнения.              — Неужели? Я слышала их в этих самых стенах.              Лорд отразил её ухмылку.              — Вы располагаете доказательствами? Позвольте угадаю — у Вас уже тогда была птица на подоконнике?              — А вы бы поняли, если б была?              Смешок Лорда прокатился по столу — не прибегни он к нему, лицо бы его приняло уж слишком мрачный вид.              — Если я возьмусь прислушиваться к чириканью каждой мимо пролетающей птицы, этому собрание никогда не увидеть конца, — махнул он рукой, запирая на замок разговор, который, надо признать, злил Малефисенту не больше, чем он её веселил. — Нам никогда не узнать, что произошло между умирающим монархом и его слугой в запертой комнате. Подозрение не есть доказательство. И правление не может основываться на подозрениях.              Аврора покачала головой:              — Значит, мы должны сделать вид, что это не имеет значения?              Помолчав секунду, Лорд Ортолан почерпнул ещё ложку терпения.              — Нет. Мы должны понимать, что корона важнее человека, который её носил. Оставим земле всё зло, но корона, подобно небу, должна быть выше всего этого. Отвергнуть правление Стефана, осквернить его похороны во имя мести — значит умалить авторитет трона, который Вы вот-вот унаследуете, — отчеканил он. — Если его объявят изменником, на этом дела не закончатся. Каждый клерк, подписавший его приказы, каждый купец, давший ему взаймы монету, каждый лорд, поставлявший железо, — все будут замешаны. Последуют суды. Конфискации. Крестьяне и всякий сброд запаникуют. Экономика будет парализована, как раненая конечность. С такого зрелища Вы хотите начать своё наследие?              По лику Авроры пронеслась тень. Она рассмотрела свёрток в своих руках, пробежалась взглядом по покрывающим стол мелочам: линзам, книгам, бумагам, словно собираясь с духом — и, отступив от стола, подошла ближе к Лорду.              — Я не жажду мести. И зрелища тоже. Я не желаю наказывать тех, кто действовал под угрозой. — Подняв голову, она посмотрела на всех присутствующих. — Я разговаривала с солдатами и слугами здесь — я поняла, что страх был его валютой, а послушание часто было вопросом выживания. Не удивлюсь, если он использовал ту же тактику в отношении купцов. Но… другие…              — Но некоторые находили наживу! — закончила за неё Энн Стоут. Она тяжело поднялась с места. — Мой лорд, не прошло и месяца после моего смещения с должности, как я услышала, что новый олдермен Брэмбл предоставлял королю крупные ссуды — не только из собственного кармана, но и в виде корпоративного кредита за счёт города!              Судя по ропоту, проскользнувшему между сеньорами, известия эти были не новостью, однако никто не ожидал услышать их за этим столом. В глазах Лорда Ортолана читалась искренняя задумчивость. Малефисента даже почувствовала к нему жалость, если бы в этой задумчивости не проглядывала костяная, скалистая решимость. Как бы ни текли его мысли, стремились они не к той же цели, которую искала Аврора.              — Отлично, — вздохнул он грузно. — Допустим, покойный король в действительности был изменником, и им же в результате является Лорд Брэмбл. Леди Стоут, смею верить, Вы помните, какое наказание предусмотрено за измену? Поведайте Её Величеству, на что она обрекает половину королевства и ещё тёплое тело своего отца.              Уста Энн Стоут дрогнули.              — Повешение, потрошение и четвертование.              Чудище побледнела. Отшатнувшись, она покачала головой.              — Этого мы делать не будем.              В мгновение её тишины сеньоры вновь принялись перебивать друг друга — в их гаме Лорд Ортолан бережно опустил руку на плечо девушки.              — Я понимаю Вашу печаль. Отец есть отец, и в этом мире нам даётся он только один, — произнёс он мягко. Аврора дёрнулась. — Но Ваше милосердие не может остановиться у дворцовых ворот.              Аврора словно отошла ото сна. Её расправленные плечи держались столь ровно, будто и у неё за спиной росли крылья.              — Сэр Ортолан, боюсь, Вы меня неправильно поняли. Я ни в коем случае не призываю к крови. Но я также не буду притворяться, что страдания приемлемы до тех пор, пока они приносят выгоду.              — И как, по-Вашему, мы можем этого избежать?              — Найдя черту между вынужденным повиновением и извлечением выгоды.              Старик прошёлся изучающим взглядом.              — В чьи руки Вы хотите вложить власть метить эту черту? Ваше Величество, я боюсь, как бы наши амбиции не превышали наши возможности. В королевских делах это самая прискорбная оплошность.              — Я вижу опасность лишь для тех, кто извлекал выгоду.              Среди сеньоров вновь раздался голос.              — Я ведь правильно понял — мы сейчас говорим о доходах моей семьи от продажи железа? — воскликнул всё тот же молодой человек — и тогда-то Малефисента его узнала. Граф Ален, сын владельца крупнейших шахт в Персефоресте. Стараниями его семьи это окно было покрыто железной решёткой. Кончики её пальцев засветились зелёным. — Не потому ли меня сюда и пригласили? Вы собираетесь объявить меня первым кандидатом на виселицу?              Лорд Ортолан помрачнел, вцепившись взглядом в графа:              — Очевидно, что нет, сэр Ален.              — Как по мне, не очень-то и очевидно!              — Я не отправлю ни одного человека на виселицу, если это в моих силах! — воскликнула Аврора. — Я лишь прошу, чтобы мы не прославляли правление короля Стефана пышными похоронными процессиями! И чтобы люди, которые помогали угнетать жителей Топких Болот, больше не могли этого делать.              — Какое отношение ко всему этому имеют Топкие Болота? — дёрнулся граф.              — Сэр Ален, Вы ведь не могли не зреть, для чего король использовал ваше железо!              — Нет, не мог. Но я не буду проливать кровь за преступления мертвеца — тем более во имя эльфов!              Малефисента подалась вперёд — и обнаружила, что её опередили.              — Граф Ален, не могли бы Вы пройти со мной на минутку? — сказал Лорд Ортолан донельзя спокойно. Оглядываясь на других сеньоров, граф Ален шагнул навстречу. Его взяли за плечо. — Прошу извинить нас…              Вместе они вышли за дверь, ловко спрятанную за гобеленом у очага.              Комната зависла в тишине.              Придерживая пояс, словно не доверяя себе и опасаясь, что может сбежать, принц Филипп подал голос:              — Ваше Величество, — кивнул он Авроре. — Альстед долгие годы добросовестно торговал с королём Стефаном. Объявление его правления незаконным поставит под сомнение все наши договоры и усложнит ситуацию за пределами ваших границ… — Он потупил взгляд. — Тем не менее я согласен с тем, что милосердие не должно раздаваться без разбора.              Аврора благодарно склонила голову.              — Вы боитесь хаоса. Я тоже. Потому я и не могу допустить зрелища в честь в моего отца, — кивнула она, обращаясь уже к лордам. Она поджала губы: — Как и не могу простить людей, которые помогали его жестокому правлению.              Возобновились разговоры с лордами, в этот раз, похоже, с большим успехом со стороны Авроры — Малефисента не вслушивалась. Она силилась разобрать, что могло звучать за стеной. Но расстояние и плотный гобелен делали своё дело. Наконец полотно подёрнулось — лорд Ортолан и граф Ален ступили в комнату. Последний вдруг зашагал к ней — Малефисента отстранилась, и тот отнял протянутую руку.              — Я должен попросить Вашего прощения, — поклонился он. — Мои слова были сказаны в гневе, и неверно выразили мои мысли. Мой отец, да упокоится он с миром, не захотел бы, чтобы его наследие привязывали к имени Стефана. Узурпатор или нет, он был подлым человеком, и наши судьбы — тому подтверждение, — заявил он — и пока Малефисента гадала, что же, по мнению этого сопляка, их судьбы имели общего, он повернулся к Авроре. — Но если будут проводиться расследования, пусть будет так.              — Никаких казней не будет, — повторила Аврора, на сей раз тоном, не терпящим дальнейшего оспаривания. Откуда она только его знает? — За последние шестнадцать лет их было достаточно. Купцы никак не могли располагать сведениями о поддельных прокламациях, если таковые и были. Правосудие не будет слепым, но и жестоким оно не будет.              Среди лордов разнёсся одобрительный гул. Конечно, Лорд Ортолан не сдался без боя:              — Вот почему мы должны воздержаться от наказания кого-либо, Ваше Величест—              — Я хочу доверять вам, сэр Ортолан, — перебила его Аврора. — Если Вы готовы искренне выступить в защиту тех людей, я прислушаюсь к Вашим словами. Но поймите и меня. Мы не можем оставить безнаказанными тех, кто злоупотреблял своей властью. — Она взяла в руки книгу, что принесла с собой. Все глаза были прикованы к ней. — Эпоха тирании закончилась — и, если я смогу этому поспособствовать, то закончилась навсегда. Кровь делает меня единственным живущим членом семьи моего отца, но она не склонит меня подобать его примеру. Я хочу наладить отношения не только со своими будущими поданными, но и с жителями Топких Болот, и считаю это маленьким шагом в нужном направлении. Что касается похорон моего отца… я сердечно, как его единственная дочь, прошу Вас похоронить его в аббатстве без пышных церемоний, которые никому не принесут пользы.              Будь Малефисента способна оторвать взгляд от сияющего лица Авроры или от храбрости, которая ею овладела, возможно, она бы раньше заметила почтенное восхищение на лицах мужчин. В некотором смысле, оно застало её врасплох, особенно противоречивые эмоции в глазах лорда. Возможно, даже после снятия проклятия, некая его тень всё ещё могла заставить всех, кто встречал Аврору, полюбить её, даже вопреки их воле. А может, она просто была такой, даже без магии. Величавое изящество, не виданное в ней прежде, теперь сияющее, как солнце.              — Как пожелаете, Ваше Величество. — Его плащ коснулся пола от поклона. — Мы начнём подготовку.              Люди принялись разбредаться — многие задерживались, чтобы поговорить с Авророй наедине, и уходили, довольные своей порцией её очарования. Наконец, попрощавшись с Филиппом и пообещав побеседовать с ним снова за ужином (он никак не хотел уходить), она осталась наедине с Малефисентой. Они ступили обратно в прохладу серых коридоров, идя, казалось, без цели. Проходя мимо, слуги склоняли головы, и Аврора в знак приветствия называла каждого по имени: Килверт, Агнес, Сорша. Даже сестёр ордена, проплывающих мимо — их тоже. Где-то между покаянием и царственностью в голове Малефисенты начала обретать очертания идея.              — Это было даже хуже, чем с древесными великанами, — Аврора будто отряхнулась от прошедшего в зале.              — Однако всё прошло лучше, чем с древесными великанами. Ты произносишь очень вдохновенные речи на ходу.              — Ах, ничего особенного! Я думала о том, что когда-то читала в зерцале для принцев. Никогда бы не подумала, что мне сгодятся эти знания… — хмыкнула она. — Интересно, отец передал его тётушкам для меня? Ведь он ожидал моего возвращения в замок.              — О нет, то был Диаваль. Он приволок тебе этот толстый том, пусть ты и была слишком мала, чтобы его читать.              — Ха! Значит, он мне сегодня очень помог.              — Ты навещала его сегодня?              — Эм, нет, сегодня ещё нет.              — А вчера? — Малефисента приостановилась. Девушка замялась. Ради собственного спокойствия Малефисента решила не спрашивать, когда она приходила к Диавалю в последний раз. — Пойдём сейчас. Он будет рад тебя видеть.              — Не надо, мне нужно… сначала я хотела проследить, насколько хорошо снимают железные ловушки с…              — Аврора.              Глаза её опустились — затем забегали по сторонам, словно кто, завидев её пристыженную в коридоре, позабудет обо всех величавых словах, произнесённых в зале, и о всяком впечатлении, оставленном ими. Тогда Малефисента схватила её за рукав и отвела в тень огромного флага.              — Аврора, в чём дело?              Лицо девочки совсем раскраснелось.              — Фея-крёстная, я знаю, что должна навещать его, я знаю, и я хотела, но просто… я… я не знаю! Что мне там делать? Я…              — Что значит, что тебе там…              — …мало чем хочу помочь. Я не умею ставить припарки или делать нужные лекарства. Я гожусь только неловко сидеть рядом без понятия о том, о чём мне следует с ним говорить! Он даже не сможет мне ответить — мне передали, он еле говорит! И я… я… — И снежный ком покатился вниз по горе: — Я не хочу спрашивать его о самочувствии — потому что тогда он начнёт зацикливаться на нём, к тому же наверняка его только об этом спрашивают и он всё время об этом думает. Но чем мне его отвлечь? Не обременять же мне его сейчас своими заботами? Или нечто совсем отвлечённым — но какую важность это сейчас имеет? Что я буду обсуждать, птиц и платья и принца Филиппа? А если не говорить, то что — просто молча сидеть и докучать ему? Что, если ему сейчас совсем не нужна моя компания, и я только буду меша—?              — Сколько же глупостей ты сказала! — воскликнула Малефисента. Она не знала, смеяться ей или злиться — или же сказать, что прекрасно её понимает — но, увидев дрожащие губы и блестящие глаза Авроры, выбрала совсем другое. Она погладила её по горящим щекам. — Чудище. Я не сомневаюсь, что тебя он хочет видеть больше, чем всех нас вместе взятых. Кого ему ждать, если не тебя? Сборище незнакомых монашек — или, может быть, меня, известную искусницу в разговорах?              Аврора виновато улыбнулась. Фея взяла её под локоть.              — Иди к нему. У тебя нет выбора.              — Я знаю.              — Иди к нему и говори всё, что в голову придёт, или совсем ничего. Это не имеет значения. Ты обрадуешь его одним своим присутствием.              Её лицо вновь опасно скривилось, но она овладела собой и кивнула.              Когда они вошли в спальню, Диаваль вытянул шею и — чёрт знает как — узнал её ещё до того, как она подошла ближе, и позвал по имени. В этот момент Аврора рухнула к нему — с рассыпанными волосами, обвивающимися руками и рекой слёз.              — Ты чего плачешь?              — Мне тебя так жалко! — пробубнила она.              — Почему…?              — Ты болеешь! Ты упал и ударился головой из-за меня, и…              — Чушь какая. Кто тебе такое сказал?              — …и тебя чуть не задушили!              — Ерунда… Ложись рядом. — Она взобралась, примостившись набок, и склонила голову ему на плечо. Диаваль чмокнул её в лоб. — Вот видишь. Мне уже лучше.              Наблюдая с нескольких шагов, Малефисента не поймала его на лжи. Впервые он действительно выглядел живым.              Дни продолжали свой марш. В конце концов холм подчинился её крыльям, и знамя Малефисенты поднялось к близлежащим скалам. Неподалёку, на этой стене из камня и мха, Мисчиф и Мейхем воспитывали своих самых новеньких Мошенников. Каждое утро её приветствовали четыре маленьких чёрных воронёнка. Казалось, они были готовы разорвать друг друга на куски за ту горсть червей и ягод, которые она им предлагала. Всякий раз, когда она разогревала мышцы у обрыва, отлетая и приземляясь обратно на выступы, они провожали её яростным кудахтаньем, целым оркестром завистливых розовых ртов. Робин дёргался каждый раз. Она смеялась над ними всеми. Это случалось так часто, что она начинала думать, что он делает это намеренно.              Нужно сказать, она недалеко ушла от их попыток освоить полёты. Птенцы не могли отлететь дальше нескольких футов от гнезда — а её крылья, собственно, могли пронести её не дальше пары сотен. Её терпение иссякало. Как она могла даже сейчас, с крыльями за спиной, оставаться в клетке?              С подозрительной медлительностью люди снимали большинство решёток в общих залах. Этажом выше, вновь обретя язык, Диаваль уже не мог его удержать — в чём Малефисента вскоре убедилась.              После утренней тренировки она снова чувствовала слабость, поэтому по замку пришлось прогуливаться пешком, вопреки жгучему желанию просто-напросто влететь в какое-нибудь из тех величественных окон. Поскольку доступ в тронный зал был перекрыт из-за строительных работ, ей пришлось искать новые пути — а это означало быстро заплутать в лабиринте ходов, пропустивших свою минуту славы металлических ловушек и дверей, спрятанных за всем, что приходило в голову Стефану. Не броди она по этим дальним коридорам, то, возможно, не услышала бы разговор тех служанок.              — Говорю тебе, он довольно милый на лицо. Когда улыбается. То бишь почти всегда.              И каким-то образом из этого она поняла, что речь идёт о нём. В полумраке наступающей ночи она навострила уши.              Они стояли в оконной нише, с корзинами на бёдрах.              — А когда не улыбается?              — Ну. Тогда на него словно нависает туча. Он вот спросит о погоде на улице, а потом — вообще никак не реагирует.              — Говорят, он мало спит.              — О, я не сомневаюсь! С его-то ушами, ещё и спать? Он слышит всё! Он, наверное, слышит этот разговор! Вчера я откусила яблоко в соседней комнате, и когда я в следующий раз зашла, он спросил, что я ела. — Раздался тихий смех. Она продолжила: — И эта болтовня! Господи помилуй! Он не затыкается. Всё говорит и говорит. Если не может говорить, то руками машет. Вчера он заставил меня перечислить все блюда на кухне.              — Зачем?              — Я что, знаю? Хотел узнать, как мы там лук готовим.              Вновь смех, на этот раз более добродушный.              — Бедняжка. Наверное, ему скучно.              — Ну, а мне у него в комнате убираться не скучно! Я же не могу просто остановиться и сесть пересказывать ему, что я съела на завтрак, что на обед, а что буду есть, когда закончу! Он не даёт мне выполнять мою работу!              Они оба не задумываясь усмехнулись.              — Никому не даёт. Я слышала, он не позволяет помогать ему мыться, — сказала первая, понизив голос. — Или в других вещах.              — Ну что ж. Некоторым мужчинам не нравится, когда их видят беспомощными.              — Э-э-э, осторожно! Агнес тоже так болтала — и доболталась!              — Ой, да она сказала это только потому, что это очевидно! В смысле, что он с ней не по своей воле. Он просто околдован. Все это видят.              — Всё равно. Он прогнал её прочь и попросил больше не подпускать её к порогу. Странно, правда? Столько вспыльчивости для человека с таким мягким видом!              — Мягкий, пока не перестаёт быть таковым!              — А всё же мне его жаль, — добавила вторая служанка. — Он слушается всего, что я ему говорю. И каким-то образом он уже знает по именам всех, кого я упоминаю. Наверное, тяжело быть… кем бы он ни был. Ещё и болеть.              — Ну что ж. Могло быть и хуже.              — Да. Он мог быть Патриком. Я уже рассказывала тебе про Патрика?...              Она поднялась по лестнице с таким тяжелым сердцем, что, казалось, оно перевесит её и заставит упасть.              На следующее утро в восточных лесах она нашла сосну и оборвала с пучков душистые иголки. То, что не нашлось на вершине дерева в гнезде, она отыскала в своей пещере. Фруктовые феи помогли с ягодами, и хотя уоллербогов пришлось немного уговаривать, они принесли свои камни.              В спальне она некоторое время наблюдала за Диавалем в прохладном свете заката. Он медленно измерил стены рукой и снова лёг. Шрам на животе и пальцы, постукивающие по дереву. Она присела к нему и распаковала свой свёрток.              — Что это? — хрипло спросил он, пытаясь сесть в постели.              Она раскрыла душки и посадила тёмные очки ему на нос.              — Думаю, ты согласишься, выглядит гораздо лучше, чем бинты.              Теперь половина его лица стала широкими чёрными кругами. Он заёрзал, рассматривая комнату во всей её затемнённой красе — и её заодно. Наконец он перевёл взгляд на корзинку между ними.              — Кое-что из дома. — Она оставила глиняную запечатанную миску у него на коленях. — Это измельченный фенхель с диким чесноком. Заколдовано, что он не испортится какое-то время, но если хочешь выпить тёплым, лучше поторопись. И немного винограда. Если их не выйдет есть в чистом виде, можешь просто высасывать сок и выплёвывать мякоть. Пусть у твоих горничных будет, что убрать. А это с твоего дерева. Понюхай.              Он поднёс узелок к носу и осторожно улыбнулся.              Только в одном эти дамы были абсолютно правы — он любил сплетни. Вместо мяса он разжёвывал свежие куски новостей за пределами своей постели. Если она или Аврора слишком долго молчали, глядя на огонь или думая о чём-то своём, он без обиняков заявлял: «Хотите сказать, там не происходит ничего интересного?»              Поэтому Малефисента рассказала ему о Стефане. Всё как было.              Говорили, что из тела начала сочиться жидкость. В процессе бальзамирования что-то пошло не так. Гроб не смог удержать жидкости, и вонь была столь отвратительна, что, по слухам, люди выбегали из комнаты. Сама того не желая, Аврора выполнила свои пожелания в жизнь, несмотря на все ловкие коррективы лорда Ортолана. Тело должны были тайно похоронить в аббатстве, прежде чем гниение завершит то, что годами ранее начало безумие. Торжественно предан земле будет не Стефан, а его изваяние — с мраморным лицом, безупречно чистое. Оно будет лежать рядом с гробом королевы.              Диаваль слушал с бойким, нездоровым интересом.              — То есть, никого из них там на самом деле не будет! Ни его, ни её.              — ...Верно.              Об этом она не подумала. А когда подумала дольше пары секунд, её бросило в холодный пот.              Ведь Лейла могла быть жива. А значит… А что это значит…? Она не могла сформулировать ответ, но сам вопрос пульсировал в голове, угрожая её взорвать.              Огонь в камине догорел, замок погрузился в долгий, скрипучий сон. Диаваль лежал спокойный, сокровенный, словно вмещающий в себя всю мудрость мира. Не успев хорошенько подумать, она услышала собственный шёпот:              — Ты спишь?              — Нет, — произнёс он одними губами. Какая бы идея ни загорелась в ней, ей было не суждено воплотиться в жизнь сейчас — как можно рассказать ему обо всём и спросить его мнение, если он едва говорит? — Я сплю весь день. Сколько ж можно.              Больше не зная, что сказать, она пожала плечами.              — Я тоже.              Повисла пауза. Затем они оба рассмеялись, тихо и заговорщически, как будто их застукали за одним и тем же мелким преступлением. Это странным образом напомнило ей о тех месяцах, когда это она лежала больная в постели, и он её выхаживал, когда скука почему-то не наступала. И о нём, спящем прямо над её гнездом.              — Хочешь… — она заколебалась, — хочешь, я почитаю тебе что-нибудь?              Он ответил сразу же.              — Да. Пожалуйста.              На днях Джон показал ей небольшую библиотеку наверху башни. «Конечно, она меньше, чем в собор или тем более в Блэкфрайарс», — сказал он, явно озадаченный её просьбой, — «Но кое-что есть».              «Кое-что» оказалось самым большим количеством книг, которое она когда-либо видела. Полки тянулись вдоль стены: королевские исторические труды, неподъёмные сборники религиозных песен, романы в мягкой коже — все, судя по дюймам пыли, нетронуты годами. Она читала названия себе под нос, некоторые отвергая с презрительной усмешкой, другие — с лёгким весельем. Когда она впервые бродила здесь, ей и в голову не приходило занимать Диаваля рассказами, но была она здесь ради него — искала что-нибудь, что угодно, что могло бы помочь его выздоровлению. Люди ведь тоже должны писать свои травники, не так ли? Если феи так стараются научиться помогать растениям, значит, и люди должны быть заинтересованы в лечении своих сородичей.              Поэтому она без труда нашла дорогу. После захода солнца здесь было темно, как в любом углу замка, но, по крайней мере, не завывал ветер. Она вернулась с тонким переплётом и принялась читать.              Комната сузилась до книги у неё на коленях, кубка, из которого она потягивала, чтобы не пересыхало в горле, и его внимания. Спустя двадцать минут она задумалась, не перед уснувшей ли публикой она так старается, ведь он был совершенно неподвижен, а что касается его глаз, то они оставались загадкой за этими дурацкими очками.              — Ты ещё слушаешь? — спросила она, едва сдерживая смех, и мерзавец кивнул, приговаривая её к ещё часу чтения. Не то чтобы она жаловалась.              Так они провели несколько ночей, бодрствуя вместе. Его комната превратилась в отдельный мирок, и она ждала часа, когда спрячется в нём. Потому что, когда она была не здесь, она либо шла сюда, либо шла обратно; не могла взлететь, не могла не вспоминать Стефана вопреки зароку, не могла найти способ сказать Авроре правду — снова! Она сдирала ладони, взбираясь на скалы, стирала ступни, проходя мимо одних и тех же полей на границе, и разъедала себе душу, бродя по замку.              Полы, похожие на шахматные доски мирового размера, где каждый шаг — это ход. Густой дым свечей, заглушающий все цвета. Знамёна с животными, которые никогда не знали леса, стены, расписанные виноградной лозой, которая никогда не росла, золотые украшения с драгоценными камнями, в местах столь далеких от тех, где они были обнаружены.              И это то, на что он когда-то её променял? На это безмолвное, фальшивое эхо господства?              Она силилась глядеть на вещи без отчаяния. Если бы Диаваль решил спрятаться в этой комнате, где бы он это сделал? Что бы он сказал об этих вычурных портретах? Она пыталась подражать его покачивающейся уверенной походке, идя по коридорам, но всё безуспешно.              Вечера над вересковыми пустошами тянулись ярко и многообещающе, и крылья зудели от нетерпения. Она поднялась в воздух, не успев как следует всё обдумать, позволив инстинктам вести ее. Путь к замку был ей уже хорошо знаком.              Миля за милей проносились знакомые силуэты: пруды и терновник южных вересковых пустошей, тёмные вспаханные поля на границе. Она набирала высоту, гоняясь за ветром, и он отвечал ей тем же — резкими, внезапными, недобрыми ударами. Она дёрнулась. Она корректировала — слишком сильно корректировала. В поле зрения показался чёрная скала замка, и на минуту ей показалось, что она сможет долететь до него.              Затем ветер вновь переменился.              Она слишком быстро потеряла высоту — мир наклонился. Она дёрнулась вперед, словно поспевала за верхней частью своего тела, и едва не врезалась в стену часовни. В тревоге она хлопнула крыльями и лишь вернее припечатала себя к стене, как птенец, не разглядевший оконное стекло. Это выбило из неё дыхание.              С колотящимся сердцем она лежала там некоторое время, кипя от ярости, разочарованная — в себе и, как она с тревогой осознала, в своих крыльях, словно в них можно было разочароваться отдельно от остальной себя. Но что, если за годы, что она училась жить без крыльев, они тоже научились жить без неё?              Она поднялась, стряхнула грязь с рук. У её позора не было свидетелей. Что звёзды, что луна — их будто сдули с неба. Впрочем, душа её могла бы стать луной, холодная и ясная. Она проскиталась по двору, как бездомная. Какой-то свет завлекал её — он один освещал кромешную тьму. Свет, льющийся из окон часовни.              Вопреки здравому смыслу, она направилась к вратам. Сторож встрепенулся, завидев её, но она отправила его в крепкий сон.              Смолистый запах ладана и воска чуть не сбил её с ног. Чёрные ткани драпировали стены, поглощая собой всё цвета. Щиты и гербы, отполированные до блеска, тянулись по нефу. Высоко среди них стояли доспехи, которые она теперь узнавала по своим кошмарам. Чистые от сажи и крови человека, который носил их в ночь своей кончины.              Его здесь нет, напомнила она себе. Даже его трупа нет.              Но в каком-то смысле он был... его надгробие возвышалось в центре. Белоснежные мраморные руки сложились на груди в молитве. Лицо поражало своей безмятежностью — она не видела его таким даже во времена, когда что-то к нему испытывала. Словно человек, которому оно должно было принадлежать, никогда не отдавал приказов, никогда не строил ловушек, никогда не пытался разорвать другого на части. Даже мёртвый он был лгун. Она видит его в последний раз, и теперь при всяком воспоминании о нём именно это лицо придёт ей в голову первым — этот благочестивый, спокойный человек. Даже свою смерть он у неё отнял.              Как оно — быть абсолютно беспомощной?              Перед белым лицом его смерти она в последний раз попробовала его понять.              Деревенский мальчик без родителей и без гроша в кармане, без контроля над собственной жизнью — конечно, он жаждал власти, над собой, над другими. Ему предложили ключ ко всему, что только может контролировать человек в этом мире — конечно, он его взял. Конечно, расстроив его планы, она выбила почву у него из-под ног. Конечно, он стал держать всё, что у него осталось, в железном кулаке.              Как оно — быть абсолютно беспомощной?              Это был его самый большой страх. И через паутину, которая связывала их двоих, через то, что он совершил, он передал этот страх ей. Если она потеряла контроль над собственным телом, над собственными чувствами, она сможет взять под контроль свои земли. Птицу, спасённую от смерти. Девушку.              Только вот ни одному из них двоих контроль не принёс счастья. Он лишь протянул паутину насилия к другим людям. Осталось лишь подсчитывать жертвы. Считать жертвы. Диаваль так однажды сказал.              Диаваль. Чёрт возьми! Ей положено быть в замке, а не в торжественных запоздалых раздумьях среди крестов и каменных фальшивок.              Фея направилась прочь так же тихо, как вошла. У ворот её встретило облако пыльцы и парящий в нём человек. Ну вот снова — её порок на глаза. Зачем она его заколдовала? Почему она просто не сказала, что зайдёт внутрь?              Она как будила сторожа, когда услышала собственное имя:              — Леди Малефисента!              Меньше всего на свете она хотела быть обнаруженной именно за этим занятием. И всё же, обернувшись, она увидела лицо, белое как простыня. Она встала на дыбы:              — Что-то не так с Авророй?              — Эм. Нет. Леди Малефисента, это… Ваш ворон. Его нет в его покоях.              — Что?              — Мы не можем его найти, — девушка отскочила, закрывшись руками, словно от нападения. Она получила лишь толчок в сторону.              Некоторые мужчины последовали за ней, даже не получив предупреждения. Замок раскрылся пред ней вихрем камня и пламени факелов.              Её мысли разлетелись. Один неудачный шаг на недостроенной разрушенной лестнице. Скрытая железная ловушка, вовремя не замеченная. Падение, лихорадочный обморок, когда силы окончательно иссякли. Он ещё так слаб — как он вообще ушёл на своих ногах? Он никак не мог уйти далеко, но тогда почему его до сих пор не заметили?              Неужели он сам решил остаться незамеченным…?              Шестнадцать лет в качестве скрытых глаз в этих стенах — если он не захочет, они его никогда не найдут.              Она бросилась бежать.              Его нашли менее чем в ста шагах от его покоев. Гигантский флаг, за который он, должно быть, ухватился в отчаянии, ниспал на него — этот огромный дракон или тощая птица пригвоздил его к полу и утаил от посторонних взглядов. Когда она крикнула его имя, он вздрогнул и попытался выпрямиться. Штанга флага оглушающе ударилась о кафель.              В ту же секунду фея налетела на него, впилась ногтями в плечи.              — Что ты делаешь?! — рявкнула она. Когда он промолчал, её накрыл страх: — Клянусь, если бы тебе велели уйти, ты бы нашёл причину остаться! Ты хоть представляешь…              — Прости…              — В тот единственный раз, когда я опаздываю, ты намерился просто сбежать!              — Что…?              — И куда только? Думаешь, эти ноги донесут тебя до Топких Болот?!              — Я не сбегал.              — Тогда куда ты идёшь?              — Не знаю! — он поник. — К окну, на балкон. Куда угодно. — Он слегка приподнял голову, глаза его сверкали. — Я не видел чёртового неба уже несколько недель. Я сойду с ума в той комнате.              Они посмотрели друг на друга. Он не выдержал первым — опустил серый лик, стиснув зубы.              Мужчины подступили, протягивая руки.              — Я разберусь с ним, — отбила их она. — Вы свободны.              Они были только рады улизнуть. Коридор внезапно снова затих.              Она поправила хватку, поддерживая его.              — Ну же, — сказала она теперь мягче. — Пойдём.              Он позволил вести себя. Только спустя несколько шагов он опомнился:              — Но там не...              — Знаю. Ты говорил, что хочешь балкон? Получи свой балкон.              Где-то слева, судя по стелящемуся ветру, был выход на воздух. Однако открывшиеся им палаты оказались не обыкновенной спальней. Окруженная тёмными колоннами, словно алтарь, стояла грандиозная кровать из белоснежного мрамора. Ангелы возносили герб у её изголовья. Плоские свечи балансировали в подсвечниках-весах, как подсчитанные старания и ошибки. Если бы её сердце уже не болело от того вечера, она бы расхохоталась.              Ковыляя, они ступили из покоев Стефана на его балкон. Летнее солнце прогрело камни, их пыльный запах непривычно ощущался на языке.              Она помогла Диавалю сесть на край балюстрады, примыкающий к стене; его вес был тёплым и хрупким, и он припал к камню потерпевшим крушение кораблём. Выдохи проносились сквозь его грудь рывками, глотками, и каждый будто отбрасывал его назад. Его лицо исказилось в зловещем бормотании. Едва слышное, оно сорвалось с его уст:              — Я ненавижу это тело.              Рокочущая тлеющая сила в этих словах потрясала. Он говорил их бесчисленное количество раз, но никогда так, как сейчас — словно они совершенной, искренней правдой сейчас и всегда.              По ту сторону острой иглы жалости и глубокого стыда фея чуть было не обратила его вспять — чтобы помочь ему — но остановила себя. Если она превратит его в птицу, она словно подпишется под его словами, а это хуже бездействия.              — …Ты прекрасно знаешь, что превращение ничего сейчас не исправит, — сказала она наконец. Диаваль вздрогнул, точно его ропот не предвосхищал слушателей. — Ты ещё слишком слаб, чтобы летать.              Его брови нахмурились, но затем лицо разгладилось кремневой ясностью. Он бросил взгляд на её крылья и отвернулся.              И в этом отрешении он открылся ей.              Как же изменились их судьбы. Она обрела крылья, снова может летать, а он застрял на земле. Теперь они поменялись местами, которые занимали годами. Если она когда-нибудь и могла представить, что он чувствует в этом чужом теле, то теперь уже никогда не сможет. Она думала, что дело в полёте, но это было бы слишком просто. Шестнадцать лет привыкать к этому телу, и теперь начинать всё сначала. И именно она сделала его таким. Она никогда не поймет его, не по-настоящему, а поэтому нет смысла пытаться объяснить ей свои поступки.              Но как он мог так неправильно её прочесть? Неужели он не помнил, кто она такая, кем была последние шестнадцать лет? Что полёты не были её самой большой потерей? Она же только об этом и могла думать.              Между ними всё могло быть иначе. Она с трудом выискала слова, пытаясь найти приток в реку своих истинных чувств.              — У меня вот крылья уже несколько недель, а я по-прежнему едва держусь в воздухе. Поэтому я бы не хотела, чтобы ты…              Он дёрнулся:              — Почему? Что с твоими крыльями?              И они снова оказались на одной равнине. Фея улыбнулась:              — Ничего. Научиться летать заново — это непросто.              — Разве ты не взлетала… вверх…? Я плохо помню.              — Да, когда ты был драконом.              — Ах, да. Ещё кое-что, что якобы произошло.              — Ты в самом деле не помнишь, как был драконом?!              — Не совсем. Может, когда-нибудь вспом…              — Значит, головой всё-таки ударился? — усмехнулась фея. Он сложил руки на груди:              — Ничего подобного.              — Ударился! Ты упал с башни!              — Это ничего не говорит о моей голове.              — Хорошо. Так что ты помнишь о том, как был драконом?              — Я помню, как ты величественно взмыла в воздух — что возвращает нас к вопросу…              — Да, я даже вылетела наружу через витражное окно. Надеюсь, это ты вспомнишь.              — Я теперь тоже!              — Но на следующий день мышцы горели… Полагаю, это не сильно отличается от того раза, когда ты учился плавать.              — О-о-о, теперь понял. — Он цокнул языком, будто говоря: бедняжка. — Ну хорошо. Ты не помнишь, как училась летать в детстве?              — Нет. Я пытаюсь делать это по-вороньи.              — А как мы это делаем…?              — Перепрыгивая из гнезда на ближайший камень и обратно.              — Оу. Разве это не единственный способ? Есть другие?              — Не знаю.              — Я тоже не знаю. — Они разделили смех. С каждой секундой его линии становились мягче. — Хотя, кажется, я припоминаю, как мои сёстры однажды просто вытолкнули меня из гнезда. Должно быть, действенный способ. Если и разобьёшься в лепёшку, возможно, это просто природа говорит тебе, что ты всё равно не выжил бы.              Смешок превратился в кашель — слишком много проговорил. Фея пожала плечами:              — Что ж, Робин мне помогает.              — Выталкивает тебя, что ли?              — Наблюдает за моей техникой.              — Вот уж нашёлся эксперт, — он фыркнул, но, должно быть, подметил, что теперь она менее склонна одобрить подобные издёвки. — Как он там?              — Прежний до неправдоподобия. Подозреваю, он понимает, что нас связывает лишь наше прошлое, за него и держится. Но тем самым он лишь напоминает о том, как сильно я изменилась с тех времён — и как сильно я изменилась за… сколько… последний месяц? — с губ сорвался горький смешок. — Или, возможно, как сильно я должна была измениться, но не сделала этого?              — Что ты имеешь в виду?              Сидя на балконе, она наблюдала. Как бы отчаянно последние дни она ни грезила о разговоре, с ним в частности, и пусть даже он сам забросил крючок, теперь говорить было всё равно что ходить по воде.              Но те слова уже давно таились на её языке, с того самого утра на мельницы. Её собственные медленные спиральные повороты мыслей, как крылья мельницы — а ведь тогда она даже не подозревала, что только грядёт.              — Ты ведь знаешь, что проклясть дитя — это плохо, верно?              Диаваль уставился. Она позволила своему взгляду блуждать, хотя волна прилива в ней вот-вот должна была прокатиться.              — И я тоже знала, что это плохо. В этом и была суть. Он поступил со мной… Взгляни только! — она повернулась к позолоченной комнате, и какая-то сила подняла её на ноги, надорвала её голос. — Представь, как нужно жаждать власти, чтобы решиться предать, разрушить! Поэтому в моей голове проклятье было оправданно. И если меня сочтут злодейкой, пускай, я могу с этим жить, потому что, в конечном счёте, это было справедливо, и, что не менее важно, это было то, чего я хотела.              Она осталась стоять, вглядываться во мглу. Так её мысли казались тропой, по которой ещё можно пройти. И всё же она не заметила, как начала говорить о себе отстранённо, будто помимо себя.              — Так ты годами живёшь, думая: я знаю, что такое правда. Я знаю, чего я хочу. А потом обнаруживаешь — лишь отчасти благодаря собственным размышлениям, отчасти же просто из-за вещей, что с тобой происходят, — что ты ничего не знаешь о справедливости, ничего не знаешь о любви. Твой разум отравлен, а твоё собственное сердце для тебя — загадка. Чем больше ты это отрицаешь, тем больше тебя ненавидят окружающие, а чем больше ты это принимаешь, тем больше ненавидишь себя. — Она обернулась к Диавалю. — И теперь живи с этим! И загладь свою вину перед теми, кого обидела — а таких столь много, что ты даже не представляла.              Рука протянулась к ней и зависла в воздухе.              — Но ты загладила свою вину, госпожа. Проклятье снято, Аврора вернулась домой и простила тебя.              — До поры. Я расскажу ей о Лейле, и она вновь меня возненавидит.              — За что?              Она вскинула руки:              — Я заставила её мать сбежать без неё, Диаваль!              — Ты ничего никого не заставляла делать, — выпалил ворон, пока фея принялась мерить шагами балкон. — Она сбежала, не зная, где может быть её дочь. Если она так хотела её найти, могла бы послать отряд, могла бы сама отправиться на поиски.              — Или я могла бы известить её.              — Да, или ты могла бы быть низкорослой блондинкой! Или Стефан мог бы продумать, где укроет свою единственную дочь, чтобы пикси не пришлось бродить по лесу и разбираться с этим самим! — Она прошла мимо него — и он схватил её за запястье и несильно потянул, сажая близ себя. — Ты спасла её от этого человека, госпожа. Ты загладила свою вину перед ней.              — Я надеялась! Именно это я и пыталась сделать! Но Аврора так не посчитает.              — Почему? Прояви к ней доверие. — Я могу сказать ей, если хочешь…              — Нет. Это нужно сделать мне.              Они кивнули друг другу. Тёплая ладонь поднялась по её руке к локтю и обратно, вверх и вниз. Ей вспомнились её давние сны, с нитями, тянущими её в разные стороны.              — Тебе лучше?              — И пикси…              Он откинулся к стене:              — Боанн…              — Им бы не пришлось бродить по лесу и менять свой облик, если бы я не заняла трон на Болотах.              — Я не переживу, если ты станешь извиняться перед пикси. Мне всё равно, пусть ты бы даже выдернула им все волосы и сбросила со скал, они не достойны твоих извинений.              — А остальные жители Топей? Они никогда прежде не знали королев.              — Ты сделала это, чтобы защитить их от людей.              Малефисента наклонила голову.              — Что-то ты вдруг стал ко мне необычайно снисходителен, Диаваль. Вижу, удар сказался ужасно. — Она шутя хлопнула его по макушке, и он закатил глаза. Но вскоре они сделались мягче бархата.              — Не будь так строга к себе.              Она подумала о дамах, об их словах: он привязан к ней против своей воли, он околдован. Это не так, но всё же он вернулся, когда мог улететь. И почему-то более не видит себя средь тех, пред кем ей следует загладить свою вину. Нить у её руки, поддерживающая под локоть, прямо как его ладонь сейчас. Её меч в руке, щит в бою, струна на арфе. Её пара крыльев.              Она поклялась себе и небесам, что освободит его от службы, если он выживет. Это будет её самым суровым испытанием. Он шутил, что она не умеет сдерживать обещания — но этот обет она не могла позволить себе нарушить.              — О чём ты думаешь?              Ты улетишь и в этот раз не вернёшься.              Как она могла сказать ему что-либо из этого?              Она отвела взгляд.              — …Знал ли ты, что рядом с кухнями и прачечными есть целая палата, заваленная горой обгоревших сломанных прялок? А раньше там работали женщины, кормили свои семьи…              — Ох, ну, список действительно затянулся, — пропыхтел он. — Боюсь, тебе нужно написать речь. Ко всем сразу залпом. Вот чтобы встать на Большой Камень повыше, произнести её очень громко — и забыть обо всём этом навсегда. И жить дальше.              Она рассмеялась:              — «И жить дальше»?              — И жить дальше. Уверяю, все остальные уже это сделали.              — Как же ты себе это представляешь? Я обращаюсь ко всем и заявляю: «Я знаю, что совершила ужасные поступки и повлияла на ваши жизни самым прискорбным образом, но, видите ли, с тех пор я изменилась, якобы, я так надеюсь, дальше будет видно…»              — Так, не смеши меня! Я же еле…              — «…и посему я решила забыть обо всём этом и жить дальше. И вам тоже следует!» Слышишь, как безумно это звучит?              — Ну, тогда, ради всего святого, загляни в каждый дом в Персефоресте, спроси там каждого бедолагу, что они о тебе думают, и говори и говори с ними, и не уходи, пока они не начнут считать тебя другом семьи!              — От тебя никакой помощи.              Диаваль вздохнул.              — Нам повезло, что сделанное тобой в основном обратимо. Аврора жива и здорова, всем дамам вернут прялки, если ты только дашь Авроре знать. Я бы сказал, что единственное, что потеряно навсегда, это время.              Оно настигало, время — ночь поглощала горизонт, размывала цвета в серый. С этого балкона виднелись Топкие Болота, как на ладони, для ежедневного печального созерцания — так же, как с обрывов она когда-то глядела на шпили этого замка. Шестнадцать лет ядовитой зависимости, как испитый до дна флакон макового сока. Натянутые нити. Некоторые были разрезаны навсегда, некоторые уняли свою натянутую боль, другие она больше всего на свете страшилась развязывать. Не сводя взгляда с темноты, она спросила:              — Как мне знать, что пора жить дальше? Что, если этого ещё недостаточно?              — Недостаточно чего?              Покаяние, покаяние, покаяние.              — Страданий.              Его лицо вдруг обернулось камнем:              — Ты настрадалась достаточно и даже больше.              Должно быть, он подразумевал её шестнадцать бескрылых лет и зим. Было бы просто увидеть в них только это — наказание. Шестнадцать лет нескончаемых мучений. Такими ли они были? Не с Авророй. А до этого… Она не сумела бы сосчитать, сколько её дней Диаваль сделал сносными.              — Ты не можешь знать наверняка, — вымолвила она вместо всего этого, боясь моргнуть.              — Ну, спросила-то ты меня. Уж извини мою предвзятость.              Она улыбнулась. Выпустила долгий выдох. Ночь захватывала Терновую Стену.              — На самом деле, есть кое-что, что я хотела бы сделать...              … Малефисента остановилась у подножия Холма Фей. Робин летел подле неё, напряженный, но оживлённый. Бальтазар шагал впереди, его сплетённые ноги глухо ударялись о землю, привлекая внимание, хотя в этом не было особой необходимости. Топкие Болота уже заворошили. Весть здесь распространяется быстро.              Они собрались на зелёном взгорье, недалёко от того места, где стоял её трон. Феи-росинки парили свободными, причудливыми спиралями. Тролли-бараны занимали место, опустив рога в знак уважения. Духи цеплялись за камни. Знакомые лица. Благоговейные взгляды — на её крыльях. Никто точно не знал, как и почему они вернулись — в тумане, над трясинами, в тени деревьев ходили слухи, но сама их рогатая хозяйка никому не сказала ни слова. Кто знает, может, всё сразу было правдой одновременно. Её репутации бы это подходило.              Она встала у Рябинового дерева и объявила всем, что отрекается. Она сказала — кратко, потому что не была создана для длинных речей, — что, возможно, не была той королевой, которую они заслуживали. Она правила издалека, отступая, когда могла бы выслушать. Она яростно охраняла Топи, но, возможно, сейчас в этом будет меньше необходимости.              Тогда послышался гул, низкий шелест ветра в траве. Возможно, кто-то: каменный кабан, грибная фея, пикси — заговорил в ответ. В её грёзах они сделали это затем, чтобы сказать, что они тоже привыкли оставлять её нести бремя в одиночку. Но даже если они ничего такого не сказали, это нестрашно.              Она сказала им, что с их разрешения она не хотела бы оставлять Топи без лидера. Возможно, есть кое-кто другой, из кого выйдет достойная королева — кое-кто, кто научилась слушать несмотря на стены, кто выбирает милосердие без слепоты, кто любит этот мир как свой собственный…              — …И кто это будет?              Странно, что он ещё не понял.              — Аврора, — ответила Малефисента, вглядываясь в каждую чёрточку лица Диаваля. — …Тебе не нравится эта мысль.              — Нравится! Если на Топких Болотах и быть королеве, ею и может быть одна… одна из вас.              — Вовремя выкрутился.              — Меня вот что волнует — Аврора унаследовала престол и этих земель. Что делать с этим?              — Что ж, это… вторая часть моя плана. Я намерена снести Терновую Стену. Быть может, нашим землям будет лучше вместе. Во всяком случае, я готова попробовать… — вздохнула фея. — Эта идея, я смотрю, тебе по душе.              — Мне кажется, это правильно, — кивнул Диаваль. — Но я должен предупредить тебя, госпожа — тебе надоест эта затея уже через два месяца.              — Два месяца? Ты меня переоцениваешь.              Они обсудили другие вещи, перепрыгивая с ветки на ветку: полёты, вороны, наряды Лорда Ортолана и скунсьи волосы графа Алана. Диаваль шутил о бородке, что медленно возобновила своё долгожданное завоевание его лица, во всём её неоднородном истощённом величии. Под конец его голос совершенно сдался — чудо, что он вообще столько проговорил — и Малефисенте пришлось сесть ещё ближе, чтобы буквально читать по губам. Задача усложнилась, когда он начал стучать зубами. Она наколдовала ему тёплую накидку.              — Моя старая шуба сгодилась бы куда лучше, не правда ли, — ухмыльнулась она.              Он отжестикулировал целое предложение — махнул ей за спину, поверх её фигуры. Что станется с её шубой теперь, когда у неё есть крылья?              А. Она знала, к чему он клонит. Фея пожала плечами:              — Я могла бы подарить её Робину, раз уж мы вновь сдружились.              Он произнёс губами: РОБИН? и показал мизинец, иллюстрируя, как он его себе представляет.              — Ничего страшного, я сделаю её меньше… Какой же ты доверчивый, — бросила она, когда испила достаточно его медовой показной обиды. — Ну и как тебе свежий воздух?              Диаваль задрал голову.              — Волшебно.              …Она набралась смелости на следующий день — рекордно быстро по сравнению с месяцем бессонных ночей.              За исключением большого балдахина в центре, комната Авроры никогда не предназначалась для взрослой девушки. Шкаф был полон неношеной детской одежды. В углу блестела золотой гривой никогда не знавшая наездника лошадка-качалка — подарок на крестины. Когда проклятие было снято, они намеревались навсегда оставить это место позади — теперь же, осознавая, что у этой комнаты есть будущее, Аврора вносила изменения. В лесной домик была отправлена повозка, чтобы привезти некоторые из её предметов и платьев — простые синие и красные оттенки льна соседствовали с её новыми облачениями из шёлка и парчи. Небольшие памятные вещи, которые она когда-то сложила в сумку, вернулись на свои места: полки для книг, прикроватный столик для расчески и рамка — для маленького портрета молодой прекрасной леди с младенцем на руках.              Малефисента пристально смотрела на него.              — Есть кое-что, о чём обитатели этого замка тебе не рассказали, потому что сами этого не знают, — сказала она. — Но я знаю — и я хочу, чтобы ты тоже знала, а затем распорядилась этой информацией по своему усмотрению.              Девушка встревожено заломила руки:              — Снова секреты?              — Это касается твоей матери.              Всё оказалось так же неловко, как она и предполагала.              Узнав, что её мать, возможно, ещё жива, Чудище встрепенулась, хотя осмысление причины её побега из замка вызвало у неё тихий, полный слёз шок. Улыбающаяся дама на портрете мало походила на королеву, доведенную до забвения горем и страхом перед супругом и государем. Аврора заглядывала в её башню, хотя и мимолётно, — сплошь из камня, цветов жасмина и белой ткани. Там же были книги и заметки, хотя теперь она боялась того, что в них найдёт.              Она очень любила свою дочь и никогда бы не оставила её, если бы знала, где её найти, вымолвила Малефисента, чтобы в этом у Авроры не оставалось сомнений. Побег был тайной для всего двора, и, может статься, тайной Лейла и захочет его оставить — если не затем, чтобы облегчить путь дочери к трону, поскольку монастырь положил конец любым подобным притязаниям, то хотя бы ради собственного душевного спокойствия. Но, возможно, теперь у них выйдет негласно поддерживать связь.              Какая эта была странная фраза, полная горького ощущения, что её вот-вот снова ударят железной булавой под дых.              В последующие дни случилось ещё несколько подобных разговоров: отречение от власти перед всеми вересковыми пустошами, предложение короны Авроре, избавление Фислвит от страданий, когда та несколько дней кружила неподалёку, не осмеливаясь просить разрешения вернуться домой на Топи вместе со своими сёстрами. Малефисента бы просто раздавилась от тревоги, которую вызывали эти разговоры, если бы не то цельное, новое, всеобъемлющее чувство, которое следовало за ними. Оно было похоже на припадок, на тёплое разгорающееся пламя; оно разливалось по её рукам и разом всё в ней размягчало. Не будь она умнее, она бы даже решила, что именно оно облегчало ей полёты.              Теперь, когда споры вокруг Стефана были улажены под землю, знатные дворяне пришли к согласию, духовенство одобрило кандидатуру, а иностранные правители были проинформированы, наконец-то началась настоящая подготовка. В Персефоресте натёрли скипетр до блеска и отослали приглашения за море, а на болотах плели венок для Авроры и будили троллей, чтобы те через несколько недель ползком добрались до места встречи.              Коронации в человеческих землях, как волшебница узнала, включают в себя множество вещей, о которых она никогда в жизни не задумывалась — и даже не знала. Ваше Величество, как нам следует изменить корону? И, раз уж троны были разрушены, какие нам следует возвести? Ваше Величество, нам нужно сменить монеты. Ваше Величество, посол из Уивертона прибудет не раньше, чем через две недели из-за паводков. Ваше Величество, нужно Ваше присутствие при освящении масла. Ваше Величество, Вам необходимо исповедаться. Ваше Величество, Вам нужно написать свои обеты, чтобы принести их перед народом. Ваше Величество, Вы непременно хотите упомянуть Топкие Болота в своих обетах? Вы совершенно уверены, что это следует сделать?              О, превратить Лорда Ортолана в большого старого ишака было бы так просто…              Так потянулись следующие утомительные недели. Все эти дни дух Малефисенты жил как будто отдельно от неё, под спудом. Его гул отзывался только свисту ветра под крыльями в утреннем небе — и трещащим углям в камине одной гостевой спальни замка. Но чем большим списком дел пополнялись две коронации, и чем больнее дневные часы стали наступать друг другу на ноги, тем отчётливее фея понимала, что из этих двух мест ей придётся выбрать только одно.              — Но ведь тебе предстоит совершить свой самый длинный полёт, чтобы снести Стену, моя девочка! — проворчал Робин, дрожа крыльями. О, он очень хорошо воспринимал отказы. Она лишь предложила отложить тренировки до окончания предкоронационной суеты.              — Но я буду летать, в замок и обратно. Я вполне в состоянии позаботиться о себе, спасибо.              — Меня беспокоит не это. Меня беспокоят ночи, которые ты не отдыхаешь, часы, которые ты проводишь склонившись над ним.              Теперь он вёл себя просто нелепо.              — Я не против. Кто-то должен за ним присматривать, пока он выздоравливает.              — Выздоравливает, да. Уже вторую луну?              — Ему выстрелили в живот, Робин! — выпалила Малефисента. Робин умел заставить Малефисенту почувствовать себя маленькой девочкой, отстаивающей... Да что здесь вообще можно было отстаивать? С какой стати для её визитов к Диавалю требовался предлог? — И знаешь что, будь он даже в полном здравии, я бы всё равно хотела…!              Робин закатил глаза:              — Да, да…              Должно быть, он понял, что это уже перебор. Она медленно наклонила голову, и он съёжился.              — И, говоря откровенно — не думаю, что ты имеешь право обижаться на это. Я знаю, в чём дело. Робин. В твоих же интересах не ввязываться в соревнования, где тебе не в чем сравниться, — вгляделась она.              К чести Робина, он ничего не ответил. Что бы ни вертелось в него рыжей голове — что-то совершенно не относящееся к делу и неправильно истолкованное, никак иначе, — он отбросил это и вместо этого подтолкнул вперёд корзину, которую с великим трудом притащил с собой этим утром.              — Это…?              Из их маленького плетёного домика Малефисента вынула пару кукол. Листья, из которых были смастерены их наряды, давно пожухли и стали хрупкими, коричнево-чёрными, а крылья, должно быть, совсем превратились в пыль. Бережным прикосновением фея призвала с соседнего дерева тёмные листья и прикрепила их к веточкам-тельцам.              — Значит, ты их помнишь? — усмехнулся Робин.              — Конечно, — прошептала она.              Когда-то она тщательно выбирала нужные ольховые серёдки, чтобы волосы подходили по длине, и нужные веточки, чтобы куклы могли… Дуновением золотой магии они поднялись в воздух, и закружились в воздухе, сцепленные вместе.              …Чтобы куклы могли держаться за руки.              Какой же сентиментальной она была.              — Они будто чужие…              — Нет-нет, они твои.              — Раньше я была совсем другой, — проронила она.              — Как знать, как знать… — мягко покачал он головой, вместе с ней глядя вверх. — Ты по-прежнему находишь причину смотреть на тот замок, моя девочка…              Диаваль чувствовал себя лучше, хоть и будто назло самому себе оставался исхудалым и не мог громко говорить. Стоило ему набраться достаточно сил, чтобы ходить по замку, как начались брюзжания по поводу здешней кошки, с которой у него моментально завязалась вражда. Малефисента же подсмеивалась, что с появлением многочисленных гостей в замке заметила, сколько всего для них делают слуги, чего он никогда не делал для неё.              — Зашнуровывают им туфли, заворачивают столовые приборы в ткань, греют бельё на огне перед сном… Я и представить не могла, какую сладкую жизнь могла жить всё это время!              — О нет… Мой секрет раскрыт… Всё это время я был отвратным слугой и надеялся, что ты не узнаешь…              Это была ложь, и это была мучительная фраза, но она не показала ни своего испуга, ни своей печали.              В тот день, когда Малефисента разрушила Терновую Стену, предпоследний символ своей власти, её крылья горели, как и её глаза. Она прикрыла их на середине предложения во время чтения, чтобы дать им отдохнуть, и почувствовала, как её осторожно толкают.              — Госпожа.              В темноте стихшего камина он показал на пустую половину постели.              — Вздремни. Ты, должно быть, никогда не отдыхаешь. — Она обнаружила, что не в состоянии возразить. Когда она устроилась на боку, сложив крылья, и все звуки замерли, он повернулся к ней. — И… не приходи завтра вечером. Ночь создана для сна. Оставайся дома.              — Но я не могу приходить в другое время.              — Тогда не приходи. У тебя своих дел хватает. — Она покачала головой, и он цокнул языком. — Со мной всё будет в порядке. Ты сделала для меня… более чем достаточно. — Он отыскал её ладонь. — Спасибо тебе. За все последние недели.              — Не нужно меня благодарить. Ты помогал мне много раз — я обещала, что сделала бы то же самое для тебя.              У него перехватило дыхание — память его, должно быть, действительно была обрывочной, но это воспоминание вернулось. Он сжал её руку, а затем поднял её и прижал к своим губам. Это длилось лишь мгновение — затем он отдалился, всё ещё невыносимо молча, сглотнул и выдохнул сдавленным воздухом. Наполовину в благоговении, наполовину в ужасе, она, наконец, достаточно овладела собой, чтобы уткнуться пылающим лицом в подушку.              Солнце закатывалось и всходило ещё долгие две недели, пока доплывали последние знатные гости и набожные последователи. Малефисента оставалась своего рода диковинкой в ​​Персефоресте. Дети визжали при виде её, что было смешно лишь в половине случаев. Лорд Ортолан всё пытался завести с ней Разговор — разговор, который, как было видно, был для него очень важен. Но всё никогда не шло так, как он хотел — он так и не стал для неё более понятным, заслуживающим доверия или хотя бы более харизматичным — в итоге они заканчивали всё точно так же, как и начинали. Никто не знал, как к ней относиться. Все они смотрели на неё так, словно само её существование противоречило всему, что они видели в жизни, словно она была заморским плодом, вызывающим у них расстройство желудка. Было ли это потому, что она была феей? Пугали ли её рога и крылья самим их наличием или же тем, что принадлежали именно ей? Проклинательнице детей, грозной повелительнице таинственных земель? Убийце короля, втёршейся в доверие к его дочери?              Всякий человек представлял её по-разному, и каждый в какой-то степени ошибался, а в какой-то был совершенно прав, но фея не находила в себе ни желания, ни убеждённости спорить с любым из этих образов. Она сама уже плохо понимала, что представляет собой на самом деле.              В полёте было какое-то утешение. В мягком разливающемся по небу полосой закате, в баюкающей ласке ветра. С высоты вещи казались гораздо меньше и незначительнее сами по себе, и ей было больно от мысли, что её лишали возможности смотреть на жизнь с этой стороны так много лет. Наконец-то её крылья смогли взлететь так высоко, как она хотела, — она прорвалась сквозь облака так, как, по ее представлениям, это делают падающие звёзды. Но, наверное, в её сердце была дыра, через которую ускользала вся радость — даже здесь, на высоте, не доступной ни крылатым феям, ни птицам, она завидовала стайкам, играющим внизу. Мисчиф и Мейхем приглядывали за своим выводком, кружась друг вокруг друга, словно только что познакомились.              Спустя долгие недели, аббатство было готово — чёрные драпировки сменились на алые и золотые. Разместились дворяне и посланники. Повара, обливаясь потом, готовили для всех, телеги с провизией тянулись к замку, словно муравьи к муравейнику. Улицы были безупречно чистыми, а стены грели знамёна и гобелены — изготовленные на новых прялках.              В прохладном утреннем свете Аврора добавляла завершающие штрихи перед длинным зеркалом.              Платье было совершенным, разве что немного стесняющим. Плотное в области груди, оно ниспадало плавными линиями. Расшитый бисером вырез ловил солнце, разбрасывая искры по стенам. Нижняя часть платья была сшита из крупных узорчатых лоскутков: её собственный синий герб, а рядом с ним — геральдика страны, красное и жёлтое. Низ платья был отделан белоснежным горностаевым мехом, маленькие чёрные кисточки на кончиках хвостов покачивались с каждым её движением.              Нотграсс как раз доплетала вторую свою фирменную косу поверх уха Авроры, как улитку.              — Фея-крёстная? — позвала девушка. — Помоги мне завязать, пожалуйста.              Пикси фыркнули, услышав, что ими пренебрегли — и ради кого — а Малефисента подошла ближе лишь с лёгким злорадством. Аврора протянула ей белую полупрозрачную накидку, которую необходимо было повязать поверх волос — того требовали правила и, как ей сказали, так удобнее сядет корона. Чудище мягко намекнула пикси, что те могут перевести дух, и подождала, пока те затворят за собой дверь.              Она показала на ткань:              — Это мамино.              В зеркале фея увидела, как замерли её собственные руки.              — Я узнала о ней, — сказала Аврора медленно. — Вместе с приглашениями я отправила письма в монастыри, где она могла бы находиться. Из одного из них мне поведали о сестре Лее. Светловолосая, голубоглазая, и изъяснялась на безупречном немецком. Она прибыла к ним около шести лет назад. — Малефисента с третьего раза завязала узел. Аврора обернулась через плечо. — Она скончалась в марте этого года.              Воздух вытянулся из комнаты.              — Чудище…              И вот оно снова, она была на грани слёз. Не дожить всего несколько месяцев до того момента, когда сможешь снова поговорить со своей дочерью. Быть так близко к цели и оказаться так далеко.              Аврора покачала головой, отказываясь поддаваться грусти.              — Они прислали мне её вещи, пусть их и немного. Всё в порядке, — она накрыла своей ладонью её, опущенную на плечо. — Жаль только, что я не познакомилась с ней вовремя. Здесь есть слуги, которые знали её в юности, но говорят, что в более поздние годы она держалась особняком…              Малефисента наклонила голову.              — Я знаю, кто тебе поможет. — Они посмотрели друг на друга в отражении. — Та леди, с которой Диаваль летал в Кентербери… Это она и была.              Брови Чудища взмыли. Такой её и нашла Марджори, сообщившая, что они готовы начать церемонию.              — Ты уверена, что не хочешь спуститься со мной? — нахмурилась Аврора. Фея показала на огромные окна комнаты:              — Мне и отсюда будет прекрасно видно. К тому же, я уже достаточно наслушалась этих обетов.              Чудище рассмеялась и обняла её на прощанье.              Какому бы летописцу ни доверили задокументировать это радостное событие для благодарных потомков, ему, вероятно, нечего было сказать. Ничто не пошло не так, ни один шаг не был сделан не в том месте. Фея не слышала, как произносились клятвы, находясь так высоко, наблюдая за двором и аббатством из замка, но ликующий рёв толпы в конце донёсся даже до её окна.              Наконец, чопорное шествие людей закончилось — к полудню Аврора уже была на вересковых пустошах, где чопорности не было места. Больше нет.              Топкие Болота и мечтать не могли о масштабах коронации, которые Персефорест предписывал. Не было ни масла, ни мантии, ни скипетра, и до нынешнего дня не было даже короны. Всё, что им было нужно, — это хороший солнечный день. И какой сегодня был солнечный день!              Птицы летели высоко в небе. Воздух был таким свежим, что можно было откусить кусочек. Гостей они не ждали, но некоторые всё же явились. Филипп со своим жеребцом, одинаково помаженные, и орава самых бестрепетных и любопытных шутов и музыкантов из свиты Авроры. С ними же прибыли телеги с угощениями: пирогами и кремом, людскими диковинными фруктами и всевозможными пенящимися напитками.              Этот обоз, словно вереница хромающих стариков, ковылял вверх и вниз по мокрым кочкам, сгоняя фей прочь — когда он резко свернул, огибая поляны, фея мельком увидела что-то чёрное. Оно соскочило — рухнуло кубарем — с крайнего кузова, быстро поднялось и прилизало волосы.              Неужели!!! подумала она, а потом подумала, Я убью его.              Она бы так и осталась стоять как вкопанная, в унизительном облегчении, пока он не подоспел и не стал действительно Диавалем из плоти и крови, а не её несуразным видением — но что-то толкнуло её вперёд, и она почти влетела в него.              — Скучала по мне? Не отвечай, — выдохнул он. Она и не собиралась.              — Что ты здесь делаешь?              — Выглядишь великоле…              — Ты всё-таки сбежал, верно? — выпалила она. Диаваль взялся пристально изучать деревья. — Тебе предписали оставаться в постели как минимум ещё неделю!              — И пропустить всё это? Ни за что! К тому же, ещё хоть день лежаний и на мне пророс бы мох, — улыбнулся он. Голос его всё же по-прежнему был тише обычного. — Выглядишь великолепно.              — Я и в первый раз услышала.              Он был чисто выбрит, глаза, подведённые чёрным, казались ещё пронзительнее. Даже волосы были зачёсаны назад. Новенький замшевый плащ на нём словно ожил — сверкающий дракон из бусин и жёсткой кожи брёл по его спине через плечо, вытягивая чешуйчатую шею к воротнику. Нельзя было не заметить его старания — он готовился к тому, чтобы она его увидела. Она пригладила распущенные волосы.              Какое-то время они задержались у водопадов, посреди шума и пыльцы. Он рассказал, каким образом умудрился незаметно пробраться в телегу, и попытался ещё раз убедить её, что почти совершенно здоров. Ему сказали побольше есть и хотя бы раз в год уезжать на море лечить лёгкие солёным воздухом — от обоих предписаний он был в восторге. Он отметил, как всё прекрасно выглядит, а она дала ему знать, что дальше будет ещё красивее. В качестве примирительного жеста, призванного загладить побег на телеге, он предложил ей сладкий пирог, который стащил оттуда «специально для неё». Они разговорились о том, что он пропустил за последние дни, и о том тревожащем, неестественном волнении от того, что здесь впервые так много людей. Оказалось, принц Филипп расспросил Диаваля кое-что о волшебном народце, прикрыв это своим заданием «изучить фольклор Альстеда» — задание, которое Малефисента себе плохо представляла выполнимым за пределами Альстеда. В самом деле, каждый новый факт об этом мальчишке делал его всё более и более странным.              — Он думает, ты её поцеловал? — уставилась она.              — Думал, — поправил Диаваль.              — Что ты ответил?              — А что мне было говорить, кроме правды? Я сказал, что такого быть не могло.              Малефисента пожала плечами:              — Разве не могло? Если я её разбудила, то и у тебя бы получилось. Ты любишь её больше всего на свете.              Ворон ухмыльнулся:              — Боанн, взгляните-ка, кто теперь так уверен в любви!              — Извини, ты так тихо говоришь, я тебя не слышу.              — Раньше у тебя с этим проблем не было!              У волшебного народца было много добродетелей, и пунктуальность к ним не относилась. В этом смысле Аврора явно была одной из своих. Возможно, она всё ещё надевала то особенное золотое платье, над которым цветочные феи неустанно работали последние несколько недель. Как ни прелестна идея, она означала, что за неимением другого лакомого кусочка для глаз каждый возящийся в грязи уоллербог, каждая летающая с листка на листок фея-росинка, каждый подтягивающийся к пруду модно опаздывающий дух смотрели на неё и Диаваля, стоящих у трона. Она понимала, что он стесняется, и, небеса, в любой другой день она бы его поняла. Но сегодня было другое дело. Вот ей подмигнула Душистый Горошек, рядом сияло лицо Робина. Хорошо, что они все пришли.              Наконец шорох за зелёным занавесом предупредил всех о прибытии почётной гостьи. Аврора — искрящаяся в ореоле ярко освящённых солнцем распущенных волос — шагала к ним навстречу. Камни выстраивались по поверхности пруда, выкладывая ей дорогу. Цветочные феи дрожали от волнения, когда Аврора проходила мимо них, счастливо щебетали воробьи над её головой. Но это было ничто по сравнению с новыми цветами, мерцающими в траве из облаков волшебной пыли, которые появлялись там, Аврора ступила — или с нежными белыми лозами, протянувшимися над троном. Это был её подарок.              Самый галантный из уоллербогов помог Авроре подняться. Она остановилась напротив Малефисенты. И вот опять, всё в глазах стало мутным.              — Вот она! Скорей же, копуши! Нас ждут! — раздался по ту сторону пруда пронзительный голос Нотграсс. Вместе с Флиттл она зигзагами приближалась к ним, таща за собой сверкающую корону. Вслед за ними едва поспевала Фислвит. Добравшись, пикси стали театрально переводить дыхание. Малефисента едва сдерживалась, чтобы не закатить глаза. Наконец Нотграсс заговорила: — Мы вручаем эту корону нашей милой Авроре, ради которой принесли в жертву свои лучшие годы… — Она закашлялась и замолчала, перехватив взгляд, которым окинула её Малефисента.              Пора брать дело в свои руки. Никогда нельзя поручать пикси работу крёстной феи.              Она забрала у Нотграсс корону — изящный венок из золотых листьев и цветов — и осторожно опустила её на голову Авроры. Она развернулась лицом к народу.              — Ваша королева!              Толпа взорвалась самозабвенным рёвом. Аврора окинула всех тёплой улыбкой — она стала ещё шире, когда девушка заметила приближавшегося к трону Филиппа. Он слегла поклонился — наверное, первое умное решение в его жизни. Малефисента следила за тем, как Аврора приветствует стражей границы, пожимает их руки-ветки, официально принимая их присягу на верность.              — Ты только взгляни на них, — она беззлобно шепнула себе за спину. — Так рады, что избавились от меня.              — Да ладно тебе. Ты была хорошей королевой.              — Нет, я была о-о-очень плохой королевой, — протянула она.              Диаваль прыснул.              — Ужасной. Просто владычицей тьмы.              Она одарила его своей самой клыкастой улыбкой.              Топи звенели.              Смех и музыка разносились по воздуху пыльцой, поднимаясь из зелёных лощин и разлетаясь по камню. Позднее лето украсило все вокруг излишне: выцветшая на солнце золотистая трава, вереск, расцвётший до пурпура, пруды, сверкающие серебром там, где свет падал под определённым углом. С покрытого лишайником края Большого Камня Малефисента видела внизу только группки существ, движущихся яркими группами — фей-росинок, кружащихся живыми искры, тролли-баранов, отбивающие ритм копытами в такт очень растерянным дудочникам.              Она плотнее обернулась крыльями. Они всё ещё были теплыми после церемонии, мышцы пульсировали от неуёмной энергии. Она чувствовала себя хорошо — устало, лёгко, странно, как-то, как у неё пока не было слов описать.              Диаваль рассматривал её с таким напряжением, что она бросила на него косой взгляд.              — Выглядишь так, будто собираешься сказать что-то глупое, — усмехнулась она.              Он встревожился. Что бы он ни хотел сморозить, она его спугнула. Во всяком случае, до поры до времени. Он поморгал несколько секунд, затем откашлялся и выдал улыбку:              — Нам нужно полетать.              — Нет.              — Ты даже не подумала.              Потому что знала, что он это предложит.              — Ты ещё не окреп.              — Что-то ты мало об этом волновалась, когда заставила карабкаться сюда.              — И ты едва мог удержать равновесие на камнях. Я не могу выпускать тебя в небо.              — Возражаю. Мне как раз нужно размять конечности, и всё с моим равновесием станет в порядке.              Она открыла рот, чтобы ответить, но замолчала. Он смотрел на неё слишком пристально.              — Ты боишься, — мягко сказал он. Это её поразило.              — Что ты упадёшь, да.              — Тогда ты меня поймаешь, — блеснул он. Уже во второй раз подряд её просто лишили дара речи. — Нет, я знаю, чего ты боишься. Ты боишься, что я тебя обгоню, — махнул он. Малефисента почувствовала, как отъезжает её челюсть. — А почему бы мне и не обогнать? Всё, что я слышал о твоих полётах, это то, как они ужасны. Лоб себе рассекаешь, въехав вот в эту глыбину, теперь ещё и падаешь налево и направо… — протянул он. Её крылья дёрнулись, выдавая её. Он практически расплылся в улыбке. — Во-о-о-о-от, вот оно. Правда глаза колет.              Она долго смотрела на него. Затем подняла руку. Он даже бровью не повёл.              В один миг перья расправились там, где раньше были руки. Ворон — она поняла, что скучала по нему в этом облике — несколько раз довольно убедительно взмахнул крыльями над её головой.              Она не дала ему времени подумать.              Она прыгнула.              На мгновение были только ветер, расстояние и долгое, ужасное предчувствие падения. Затем воздух мгновенно поглотил их.              Её крылья, сильные и уверенные, подхватили воздух. Восходящий поток пронесся под перьями, словно смех. Позади неё ворон пикировал, а затем резко взмыл вверх от вихря за её крыльями. Она услышала его крик — о том, что она сделала фальстарт, никак иначе. Она засмеялась — по-настоящему засмеялась — когда он попытался пролететь мимо её плеча, достаточно близко, чтобы она ощутила колебание воздуха.              О, он сам напросился.              Она спикировала к маленькому островку, но в последнюю секунду как будто передумала. Она рванулась впёред, а затем резко перевернулась. Сможет ли он повторить за ней? У него не было шансов обогнать её, но он всё ещё мог сохранить лицо. Он следовал за ней так, будто не пропустил ни дня полётов, этот мерзавец. Это подстегнуло её стараться сильнее, быстрее.              Они кружили друг вокруг друга, качаясь, кружась, ныряя и снова взмывая. Да, она рисовалась. Конечно, она рисовалась. После всех его поддразниваний она не могла позволить ему считать её кем-то меньшим, чем легендой. Она свернулась и камнем бросилась вниз — так, как, он уверял, умеют одни только вороны; он нырнул следом с восторженным воплем, не совсем птичьим пением и не совсем смехом, и что-то тёплое зажглось у неё в груди.              Они поднимались всё выше.              Вересковые пустоши сжимались, детали слились в сплошной зелёный и золотой. Холод обуял её. Она дышала всё прерывистее. Последует ли он с ней сюда? Туда, куда никто не смог бы? Впереди плыли светящиеся облака, но она не сбавляла темп.              Она прорвалась сквозь них.              Солнце залило всё вокруг.              Оно разлилось по её крыльям, проникло к костям, к местам, которые годами были погружены во тьму. Мир свёлся к свету, движению и звуку её собственного дыхания. Она откинулась назад, широко расправила крылья и позволила небу обнять себя.              И, конечно же, он тоже был там.              Радость ударила её так сильно, что чуть не защемила рёбра.              Она не понимала, что смеётся, пока ветер не вырвал у неё этот звук.              Рядом с ней Диаваль развернулся и издал дикий, ликующий крик, который перекликался с её собственным. Они парили вместе, теперь крылом к крылу, без погони, просто чистое блаженство, такое лёгкое, такое свободное.              Это было идеально.              Следующее, что она помнила, это как они приземлились, спотыкаясь, и засмеялись, и как его смех перешёл в кашель, и как одним порывом она подалась вперёд и обвила вокруг него руки. А потом — как все чувства последних двух месяцев обрушились на неё со всех сторон одновременно. Какая глупость смерть! И какая радость, что он жив. Он жив! Он жив! И руки его вокруг неё настоящие, и его дыхание, и его смех, и он жив, жив, жив, и он будет свободен.              — Госпожа, ты плачешь? — Диаваль забил тревогу, когда её дрожь в его объятиях перестала походить на послеполётный трепет или звучать как смех. — Что случилось? Что не так?              Слова прилипли к нёбу. И всё же она покачала головой, украдкой вытерла глаза и выпрямилась.              — Я когда-нибудь благодарила тебя? За спасение моей жизни?              — Я спасал твою жизнь?              — В замке. Ты снял сеть.              — Ах. Это.              — Ты помнишь?              — Да-а, — он несмело улыбнулся. — Время свито в кольцо, не правда ли?              Точно.              — Ты выплатил свой долг, — вымолвила она.              — Что? — пробормотал он. Она дала ему несколько секунд. Но там, где Малефисента ожидала увидеть блеск в глазах, она вдруг увидела нахмуренное лицо. — Но, но нет! Ты тоже мне жизнь спасла, во второй раз, ты только это последние два месяца и делала, так что мы вернулись туда, где были!              — Это так не работает, Диаваль.              — Я умею считать до двух! Я спас тебя один раз, ты спасла меня дважды.              — Ты спас и Аврору.              — Аврора — это Аврора, это не имеет отношения к нам двоим.              — Диаваль.              — Что.              Он делал всё таким трудным, а ей и без этого было так трудно. Она снова была на грани слёз, почти дрожала от страха — чего? Что она знает его хуже, чем думает? Чего ей было бояться? И всё же глубоко внутри неё таился её самый большой порок, самый упрямый страх — что кто-то уйдёт и никогда не вернётся. Что они выберут что-то другое вместо неё.              Но она попыталась призвать на помощь всё доверие, которое когда-либо оказывала Диавалю с того самого дня, как их впервые свела судьба. Она представила себе его жизнь с этой самой минуты и всё, что он мог бы с ней сделать — и эти слова вдруг стали самыми лёгкими на свете.              — Ты свободен.              Он замер. Затем медленно начал качать головой… Хотя она была не в настроении для поддразниваний, она кивнула в ответ. Улыбка появилась на её губах — всего на мгновение, потому что на его лице по-прежнему не было и следа света. Наоборот, с каждой секундой оно становилось все более неподвижным, если не считать взгляда, скользящего по её лицу. Он выглядел... испуганным.              — …Свободен делать что?              Из всего, что он мог сказать…              — Всё, что захочешь, — произнёс голос настолько мягкий, что она не узнала в нём свой собственный. — Абсолютно всё. Ты можешь лететь, куда душа позовёт. Уверена, есть много мест, которые ты хотел бы увидеть. Можешь даже вернуться домой.              — Домой, — повторил он эхом. — Разве ты не знаешь, где мой дом?              Зверь в её нутре наконец-то отполз обратно в свою пещеру, выглядывая наружу лишь краем ока, потому что, она могла поклясться, он был сокрушён — чем только, она недоумевала. Но ей было не по себе видеть его столь смущённым, и в кои-то веки ей захотелось подбодрить его. Тая улыбку, Малефисента пожала плечами:              — Раз так, конечно, оставайся на своей несчастной сосне, сколько пожелаешь. Топкие Болота всегда будут рады тебе.              — А ты? Ты будешь мне рада?              Он сбивал её с толку. Она перестала притворяться.              — Диаваль. Не говори глупостей. Как можно желать быть чьим-то слугой?              — Нет, не слугой! Я не хочу быть твоим слугой!              Тогда она рассмеялась — коротко, высоко. Глядя на неё, он тоже улыбнулся — наконец-то.              — Ну, тогда мы, конечно, можем остаться друзьями, — сказала она, находя дыхание. — Чтобы пощадить твои чувства.              — Ах, пощадить мои чувства. У тебя всегда так славно это получалось.              Диаваль втянул её в ещё одно объятие. Малефисента пришла к выводу, что у него это хорошо выходит.              — Чего ты так испугался? — спросила она тише. Он махнул рукой:              — Чего я испугался, это понятно, но ты-то чего так боялась?              Малефисента вздёрнула плечами:              — Ничего я не боялась.              — Твои крылья говорили мне об обратном.              — Мои… крылья?              — Они же дёргались. Не думай, что птица этого не заметила бы.              И именно в этот момент Малефисента поняла, что её проблемы только начинаются.