Орнитология

      Темнота отступала постепенно, неохотно — монстр открывал огромную пасть, а она была в самом чреве.              Над спиной что-то надавливало, нагревало кожу, укрывало — под телом же всё проваливалось, как облако, холодило. Там, где недавно резала и терзала боль, прогуливалась пустота, туман над серыми холмами; мысли, как капли, всё никак не собирались вместе — лишь плыли, бледные и вязкие, скрывая и свет, и звук.              Оставался только низкий, подземельный гул её сердца, медленный и ровный. Она напряглась, чтобы вслушаться. Да, оно билось — теперь она не только слышала, но и чувствовала его. Гудение по всему телу, колебание. Волны, обнимающие скалы, отступающие от них — туда и обратно. От самого центра к кончикам пальцев, под кожей, под мышцами, под костями текла, росла, лечила, стягивала — магия.              Её магия. Она вернулась.              Это хорошо… Это очень хорошо.              Это… Почему это хорошо?              Малефисента касалась рукой серой мглы, холодной и мокрой, пульсирующей, разгоняла её, чтобы оно отдало ей правильное слово. Почему это хорошо. Почему это важно… Она ждала, пока магия вернётся, чтобы… чтобы…              Диаваль.              Малефисента открыла глаза.              Гул усилился и вместе с тем исчез совсем. Она будто вынырнула из воды и услышала собственное дыхание. Между пальцами засквозило золото.              Выдох. Она сидела. Ещё выдох. Словно ударили по дых. Малефисента подняла голову.              Всё вокруг было серым, голубоватым, падающим в предрассветную пасмурную мглу. Из маленького окна валил слабый, такой же серый свет. Из сумрака выступали две вещи — умирающий огонёк камина и золотые волосы Авроры.              Конечно, она уснула. Её голова покоилась, склонённая, на самом краю лежанки – так же, как сидела Малефисента, когда её нашли — прислонившись к боку Диаваля.              Диаваль.              Она дёрнулась с кровати — крылья загорелись, обожгли спину болью — точно, у неё теперь были крылья — она сбросилась с постели, обходя, призывая высшие силы, прикасаясь к его груди.              Он дышал. Она чувствовала ладонью — на глаз никогда бы не узнала. Дышал. Никому свою душу не отдал.              Полилось золото.              Аврора мотнула головой, волосы стекли по плечам — она ахнула.              — Крёстная…              Малефисента отказалась от постороннего мира: её магия медленно, дюйм за дюймом выстраивала свой путь, проверяла, целилась. Под её пальцами вокруг отломков ткани образовывалась мягкая подушечка. Дальше знаний ей не хватало, но проделанная работа должна сократить время восстановления.              Она подложила вторую ладонь под его голову.              Лучше бы было перевернуть его набок, но рисковать нельзя — несмотря на чуть окрепшие рёбра, он вряд ли смог сейчас правильно дышать. К тому же, нужно помочь не только покалеченной голове, но и ожогам на коже, следам удушья на шее… ране на боку. Небеса, была ещё рана на боку. На всё это нужна была магия, и Малефисента шла на риск, решая сделать хотя бы немного работы на каждом опасном месте — на случай, если у неё закончатся силы. Она боялась, что короткий сон помог ей не так сильно, как ей хотелось бы.              На самом деле Малефисента очень боялась.              Мозг был неизведанной землёй. Требовалась особенная осторожность: одно неровное движение, одна нечёткая мысль — и он, может быть, никогда больше не сможет летать. Или ходить. Но первое наверняка расстроит его больше…              Минуты текли за минутой. Диаваль лежал прямее. Малефисента выдохнула.              — Крёстная?              Хотя бы ожоги вылечить будет легче.       — Чудище… — обернулась фея тихо. На неё смотрела пара огромных сияющих голубых глаз, две капли воды, под ними — тёмные мешки. Значит, всё-таки не спала на самом деле. Просто очень устала. Она сидела всё так же, не двинувшись с места, сгорбленная над ними двоими. — Теперь твоя очередь, — произнесла Малефисента, указывая на постель.       — Нет, я должна… Я достаточно поспала сегодня…              — Аврора, — Малефисента коснулась её щеки. Заправила волосы за ухо. — Ты достаточно помогла мне. Теперь тебе надо отдохнуть. Дальше я справлюсь сама.              Девочка по-прежнему противилась — она замерла, вцепившись в край лежанки, переводя взгляд с неё на Диаваля в таком отчаянии, таком терзании, что у Малефисенты заболело сердце. Она отвернулась.              Под опоясывающей бок повязкой пряталась ужасающая, запёкшаяся дыра. Хотя бы здесь перед нею люди постарались: на ожоге не появилось язв, под огоньком магии влажно блестела пахучая плотная пастой. Но одного этого не могло быть достаточно — колдунья сосредоточилась настолько, насколько позволяли её ограниченные знания о том, что она делает, и уже не кажущаяся такой окончательной восполненной магия. Надо торопиться.              Ткани медленно, возмутительно медленно подчинялись, стягивались, так, что, казалось, это длилось вечно. Малефисента разгоняла туман, что грозился застелить глаза.       — С ним всё будет хорошо? — прошептала Аврора.              Малефисента поджала губы.              У неё снова заканчивались силы. И всё выходило не совсем так, как должно.              Кожа затянулась алым цветом, будто плохо подобранная квадратная заплатка, и блестела, словно была покрыта тонкой плёнкой воды. Но некоторые солдаты, которых она латала вчера, заработали себе такие же и не жаловались — значит, всё не так страшно. Малефисента позволила этой мысли себя утешить.              — Да, — сказала она наконец. За её спиной Аврора сглотнула. — Пожалуйста, отдохни. Я не могу упрашивать тебя.              Она кивнула и без слов поднялась на ноги. Медленно направилась к кровати — очевидно измождённая не меньше самой феи. Малефисента не могла даже начать думать, каким этот день стал для неё. Аврора упала на кровать и свернулась калачиком — подол её голубого, хоть и испачканного платья расплескался по покрывалу, как прибрежная волна.              Если бы она могла сделать так же! Если бы Диаваль мог сделать так же…              Малефисента глядела на лицо перед нею. По-прежнему холодное, по-прежнему сухое и непривычно острое, теперь совершенно нечеловеческое и особенно пугающее. Последние силы ушли на то, чтобы вернуться к спине и груди, остановиться ещё раз, закрепить сделанное.              Она выдохлась.              Спина болела, болела нещадно, а теперь ещё и крылья — крылья, крылья — дрожали с непривычки от каждого её движения, и мышцы болели ещё больше.              Её вторая пара крыльев лежала неподвижно, дышала неглубоко, но ровно — и наконец-то так, что это можно было увидеть в приподнимающейся груди, почувствовать теплом на ладони у его губ. По злой иронии он больше не был ледяным на ощупь — вместо этого горячим, даже более, чем обычно. Его наверняка одолевал озноб, от такой-то магии — стали видны мурашки по всей коже, как у ощипанного гуся.              Удивительно, как она что-то ещё могла находить забавным.              Её многое сейчас удивляло — например, то, что Диаваль будет жить. Теперь в этом не осталось сомнений. Рассеянно она оттянула покрывала со своих несчастных крыльев и набросила на Аврору. Она проснётся через несколько часов. Он будет жить.              Она так и осталась стоять посреди комнаты между ним и камином, внезапно чувствуя и прохладу утреннего воздуха, и запах пыли и крови, и свои растрепанные волосы, и обнадёживающий шёпот измороси за окном, смешивающийся с потрескиванием гаснущего огня. Было бы неплохо устроиться подле него и посидеть без дела, но ей было лень использовать и каплю магии на возрождение огня… и она вряд ли смогла бы удобно сесть без одеял. С крыльями вообще бывает довольно неудобно сидеть на земле. А она и забыла.              С крыльями неудобно сидеть… Кто бы мог подумать, что ей когда-нибудь понадобится это вспомнить. Не менее удивительно всего остального.              Она отошла к окну, чтобы свежесть настоящего мира добралась и до неё. Ветер коснулся взмокшей кожи, и волос, и перьев — уставших, дрожащих и тяжёлых. Когда-нибудь… Малефисента раздумывала… можно притвориться, что когда-нибудь это снова станет приятно.              Она обернулась. Аврора спала — её спящая фигура на секунду напугала, всего на секунду. Это было не заклятие. Заколдованная принцесса лежала на спине с руками на груди, в королевской постели. Измотанная девочка обнимала колени руками, свернувшись на боку на краю простой кровати в чертогах замка. Заклятья больше не было. Малефисента его сняла.              Это было удивительнее всего. Так удивительно, что об этом невозможно было думать — всякие мысли смазывались, как следы на песке.              Малефисента сняла с Авроры заклятие вечного сна. Аврора тоже сняла заклятие — фея не могла дать ему названия — сняла заклятие с сердца лесной колдуньи. Как рассвет, что одолжил ей имя, она пролила золотой свет на мрак её жизни. Такая маленькая девочка. Которая теперь может вырасти в необыкновенную девушку. И она… она вернула ей крылья.              Её взгляд скользнул вниз, останавливаясь, причалив, как к берегу, к тому, кто был её крыльями последние семнадцать лет.              Небеса, может, стало бы и легче, если бы она смогла уже заплакать! Ей так хотелось.              Фея отвернулась к окну, прижалась лбом к стене. По ту сторону свинцовое небо светлело, едва заметно. Дождь бил по камням. Что-то переливалось внутри, накатывающая волна, разбивающаяся о скалы — сильная, полная, омывающая, живая. Что-то оставалось безликим, скрывающим, как туман — мёртвым. Как это ютилось в ней одновременно… хотелось бы знать.              Она была почти благодарна тому, что окно было столь высокое и маленькое — в отдаленье от земли. Не было и малейшего риска увидеть место, где упал король Стефан. Хотя оно всё равно представало перед глазами, спряталось под веками — как и его грязные каштановые волосы, застывшая тенёта морщин на постаревшем лице. Семнадцать лет будто долгий век.              Малефисента зажмурилась. Прижала ладони к глазам.              Она сказала, глядя ему в лицо, вцепившись в глотку, напоследок — что всё кончено. И она говорила серьёзно.              Всё кончено.              Прямоугольник окна показывал лишь тонкую, длинную полоску далёких изумрудных лесов Топких Болот — дома, ожидавшего её, не знавшего, каким знаменательным и удивительным был день, как вскоре переменится их жизнь. Где-то на самом краю начиналась чёрная рана — Терновая стена. Возможно, с нею тоже было всё кончено. Над ними же возвышалось только рассветное небо — такое огромное, такое красивое… У неё затрепетали крылья.