Радость познания

У А-Юаня был жар. Он, очевидно, был болезненным ребенком не потому что был непослушным маленьким капризным комком приключений, нет, не только поэтому. Просто, Вэй Ину приходилось признать: Илин — не то место, где должен жить этот ребенок, не достающий ему даже до пояса. Одинокий, обреченный на взросление без сверстников, Вэнь Юань всегда должен был находиться в поле зрения кого-то из взрослых — если бы его поймали, Старейшина Илин даже не успел бы превратить обидчиков в бессмертные, неверно собранные куски мяса: Вэнь Цин во главе с самыми отчаянными головами клана Вэнь спустилась бы с горы и голыми руками бы свернула шеи всем, кто причастен. В этот раз, ничего такого не было, детеныш лишь подмерз после купания и недосушив волосы, лег в постель. Теперь сонным горячим комочком хныкал из-под одеяла на громкие звуки или беспокойно спал.       — Вэй Усянь! — Вэнь Цин рычала на Старейшину не хуже лютых мертвецов. Даже точно страшнее собственного брата. — Не спаивай ребенка!       — Я не спаиваю ребенка!       — Ты влил в него почти стакан вина!       — Мадам Юй делала так, когда я был мелким! — и увидев, что его никто прямо сейчас не собирается душить, открыл рот и поведал, как мальчишкой, едва попавшим в Юньмэн Цзян из-за дороги и смены климата, собственной глупости и коварных зарослей камыша, так же слег с лихорадкой. И что его тошнило даже от запаха любых лекарств, а выпив таки раствор, который в него пихали, он пролежал в обмороке и покрылся сыпью, и вот тогда то Мадам Юй пришла сама, принесла ему стакан сладкого и горького горячего фруктового вина, и приказала выпить. Он проснулся на следующее утро без ощущения забитых тиной легких, и еще час смотрел как у его постели, сидя спит Пурпурная Паучиха, пока сон не сморил его снова. Вэнь Цин задумалась.       — Конечно, в следующий раз, когда я проснулся, она делала вид, что ничего такого не было, — улыбка, немного грустная и смущенная, такая непохожая на то, что обычно возникало на лице Усяня, когда ему напоминали об ордене Цзян, дрогнула и рассеялась. Вэнь Цин только вздохнула, сжала горлышко сосуда с вином в руке и всунула в руки тёмного заклинателя.       — Молнии, — вдруг сказала она — алкоголь воздействовал на ток крови, духовной силой она сделала все остальное. — Выйди вон и не мешай, Усянь. И лучше тебе быть бодрым и отдохнувшим, когда А-Юаню станет лучше. Будешь таскать его на руках, пока он не поправится окончательно. Это и не наказание было вовсе — Вэй Ину самому хотелось. Он покрепче перехватил вино, внезапно пронзенный мыслью, что если бы не слухи об изменах и гордость, если бы не глупые людские предрассудки, если мадам захотела бы обмануться — не было ни одной причины не верить, будто дядя не любил её. Он оставил сосуд на столике у выхода.

***

Сидя у него на локте, детеныш ткнул пальцем в направлении мёртвой тушки ворона. Поднятая тёмной силой и наполненная землёй, птица почти не отличалась от того, какой она была до того, как истощённый Вэй Ин подбил её и съел сырой. Хотя, конечно, не исключено, что это одна из тех, на ком он тренировался и экспериментировал уже многим позже.       — Птичка, — подтвердил Вэй Ин детский восторг. Живность редко забредала на гору. Их рацион полностью был растительным теперь, а все, что нельзя было есть, использовалось для чего-то другого. Даже мелкие неказистые цветы, которые Усянь однажды нашёл, нарвал целый букет и притащил Вэнь Цин в подарок, та скептически оглядела и бросив «ну, можно попробовать» сцапала, чтобы как оказалось позже, втереть в качестве мази в брата. Мол, пропитавшись тёмной энергией, они могли бы помочь с подвижностью некоторых заиндевевших мышц.       — Расскажи о ней, Сянь-гэгэ. Что ты знаешь о ней? — потребовал ребёнок, крутясь в руках.       — Эм… ничего? — он почему-то не хотел говорить А-Юаню, что это просто мёртвый ворон. — Он каркает, летает, он черный, люди зовут его «вороном», я зову его… — он встряхнул головой, отбрасывая челку и придумывая имя. — «Инь». Он прошелся вперёд, вставая рядом с низко сконенной ветвью. Получивший имя Инь, подвластный тьме, спустился на ветку перед ними.       — Не трогай, пожалуйста, он хрупкий, — Вэй Ин повернулся, не позволяя рукам ребёнка прикоснуться к перьям.       — Он мёртвый, — поделился с ним Вэнь Юань.       — Увы, — пришлось согласиться Вэй Ину.       — А что он за мёртвый?       — Очень полезный. Он помогает мне охранять тебя, — доверительно ответил Вэй Ин и перекинул его на другую руку. — Не куксись. Что тебе до того, как он зовется. Как другие люди называют моего Иня? Он — мертвая птица с землёй, своим птичьим сознанием и своей птичьей душой внутри. Чтобы уничтожить его, достаточно одного талисмана, или даже лёгкой волны духовной силы заклинателя. Ворон каркнул и, словно был живым, принялся чистить перья.       — Я как-то рассказывал Лань-гэгэ, нет смысла в том, чтобы учить названия, — решил объясниться Вэй Ин. — Мы как-то были с Цзян Чэном в деревушке, и когда допрашивали местных, каждый говорил о «навке», а нашли мы знаешь кого? Неупокоенного самурая! Духа-защитника, никоим образом не связанного с тьмой. Эта душа сама пожелала остаться, чтобы охранять наследников своего господина даже после своей смерти. Он нападал даже на тех, кто, по его мнению, был недостаточно благопристоен. То есть, на всех! Ну может быть, встреться ему Лань Чжань, он не проявил бы себя. На нас он напал, когда Цзян Чэн проходил мимо его места обитания и ругался на него, на «навку». Нам пришлось потом долго извиняться перед самураем. Очень чувствительный был мужчина. Вэй Ин хмыкнул, прогоняя птицу и вспоминая, как спокойно второй нефрит пережидал его приступы болтливости. Вэй Усянь — человек без режима, способный забыть о времени и потребностях тела ради захватившей его идеи, и при этом не способный даже смотреть на книги, когда нуждался и наслаждался отдыхом. Благо для него отдыхом считались тренировки на мече и музицирование. Он мог играть глупые, подслушанные в деревнях мелодии для собственного удовольствия и внутренне смеяться от этого, и от собственных неудач. Однако переписывание было наказанием, а его собеседник и тюремщик в одном лице не нарушал своего режима ради него, хоть и не препятствовал. Поэтому порой Вэй Ин, переписывая книги, на соседнем листе писал комментарии. Разумеется, чтобы Лань Чжань не пропустил ни одной его мысли.       — Сянь-гэгэ, а почему ты любишь мертвых?       — Люблю? — рассмеялся Вэй Ин. Он рассеянно растрепал челку, разгладил складку на ханьфу и, продолжая посмеиваться, вновь посмотрел на А-Юаня. — Знаешь, малыш, мертвые никогда не пытались убить меня из-за того, чей я сын, — его улыбка стала нервной, а тон неуверенным. На другой стороне закричали птицы. Четвёртый дядюшка трижды ударил в самодельный барабан.       — Тревога?