Кукла

Последнее предположение оказалось не так уж далеко от истины. Нового дока привез с собой тот самый интендант-керб — Андреус — сухой, жилистый, с брезгливым лицом и желтой от желчи кожей. Вечером после осмотра Фенхель попытался представить, как тот с гримасой непреходящего отвращения ко всему заправляет в красивый рот дока — и не смог. — Они живут в одном корпусе, — рассказывал Перец всей компании, но короткий, испытующий взгляд бросил почему-то в сторону Фенхеля. Фенхель демонстративно отсел и закинул ноги на стол. Корпуса начальства иногда называли коттеджами, хотя на настоящие коттеджи — те, что на землях Большой Сферы, — эти бараки мало походили. Там селились по двое, трое или четверо, в зависимости от ранга. Звание интенданта приравнивалось к генеральскому, так что Андреусу полагалась половина дома. Кроме того, снабженцев на Рубежах никогда не жаловали, не без причины подозревая в них информаторов Ставки, и вряд ли нашлись бы желающие делить с ним крышу над головой. — Представляю себе это любовное гнездышко, — фыркнул за спиной Чиа. — Шпилит эту куклу на потыренных консервах и спальниках. — Такую куклу грех не шпилить, — встрял Мак. — Сам бы нагнул разок-другой. — А я бы нет. Что-то в нем не то. Какой-то он… неживой. Фенхель вспомнил, как оторопел, шагнув за порог смотровой. В памяти нарезкой кадров мелькнули надпись на бейдже «доктор Минце», медицинская маска на пол-лица — и прозрачный, проходящий насквозь, нездешний и отрешенный взгляд. Перчатки в утилизаторе. Код доступа в медблок. Пальцы… — На стручке интенданта загнешься со скуки. — Перец подмигнул Фенхелю, изобразив вялое колыхание бедрами, и демонстративно зевнул. — Реанимационные процедуры доктора Галанги — и мертвые заскачут на его целительном. — Галанга потряс рукой с широко растопыренными пальцами у себя в паху и издал сочный всасывающий звук губами. Фенхель хмыкнул под общее улюлюканье и тут же поморщился от грянувшего гвалта наперебой развивающих тему голосов. Воздух в штаб-компании был спертым, от шума разнылась голова: сегодня отчего-то собралось особенно много народа, но подниматься к себе не хотелось, в последнее время в тишине пустой комнаты Фенхеля одолевала совсем уже нестерпимая тоска. Он сполз по сиденью дивана ниже, пристроил поудобнее затылок на подголовнике и прикрыл глаза. Если первый визит прошел как в тумане, то второго и последующих он ждал так, как, пожалуй, давно ничего не ждал даже на Материке. …В полупустом прохладном медблоке пахло озоном и дезинфектором. После экспресс-анализа Фенхель направился в сторону кабинета Минце, но гид-сигнал предупреждающе моргнул красным и холодно произнес: направо, процедурная — даже не предлагая форму введения кода. Загорелись зеленым и разъехались в стороны створки двери. Медбот суетливо зажужжал у кресла, подготавливая инструменты к работе. Фенхель нехотя опустился в кресло. Снизу вспыхнули два световых пятна — условная обрисовка подошв. Поставьте ноги на обозначенное место. Откиньте голову назад. Положите руки на подлокотники. Не двигайтесь. Фиксаторы с неприятным щелчком сомкнули замки на запястьях, щиколотках и груди. Это для вашей безопасности, — ровным тоном заверило сопровождение. Фенхель усмехнулся. Голос гид-сигнала напоминал голос Минце, словно они оба были сняты с одного исходного образца. Откройте рот. Фенхель замер в ожидании инъекции. Никакая анестезия не снимала напряжения и не уменьшала мерзости подобных процедур, он чувствовал, как длинная гибкая игла входит в сустав, как скулы наливаются свинцом, как стягивает кожу на замороженных челюстях. Один из приборов тонко пискнул. Зафиксирован высокий мышечный тонус. Вам будет введен релаксант. В шею кольнуло, Фенхель с запозданием дернулся, но уже через мгновение расслабленно опал плечами к спинке, не в силах пошевелиться. Кисти и ступни потяжелели, тело, похожее на желе, растеклось по креслу. Казалось, он чувствует каждую каплю вводимого термогеля, хотя при анестезии быть такого не могло — игра воображения, впечатлительность, которую ему в свое время так и не смогли вправить. — Все в порядке? — утвердительно прозвучал вопрос откуда-то сзади, и в сравнении сразу стала очевидной разница между речью механической и живой. В первый раз голос дока показался ему бесстрастным и холодным, как свет Голубой. Теперь Фенхель почти физически ощутил дрожь чужих связок, теплую волну дыхания. Обратным, выверенным до микрона ходом игла выползла наружу. Инъекция произведена. Гель введен. Ожидайте окончания процедуры. Он ожидал — что ему оставалось. Распорки держали рот максимально раскрытым, а подголовник сжимал виски, так что Фенхель мог только скосить глаза. Минце появился из-за его плеча слева. Медбот отодвинулся, освобождая место. Остановив ненадолго пустой взгляд во рту Фенхеля, док перевел глаза на показания приборов. Фенхель задержал дыхание. Лицо, так поразившее его в первый раз, с каждой новой встречей завораживало еще сильнее. Слишком идеальное для непристойных фантазий, слишком отчужденное, чтобы радовать красотой, оно парализовывало противоестественной, безупречной гармонией: эталонными пропорциями и симметрией черт, отсутствием малейших изъянов. Образ не отпускал Фенхеля с того самого момента, когда во время осмотра док вдруг стянул маску к шее и оказался ненормально близко — так, что качнувшись вперед, можно было бы столкнуться с ним носом. Или губами. Фенхель пожалел о том, что не додумался почистить зубы перед визитом. Чавкающий звук слюноотсоса отлично дополнял момент. Минце подтянул к себе монитор на штативе и развернул его. На экране просматривался неправильный контур черепа со светлыми вставками биопластин, темным зияли неровные дыры глазниц, оттянутая вниз челюсть была похожа на отломанную деталь чего-то некогда целого. У сочленения суставов люминесцентно-красным светились бесформенные пятна. — Пигмент потом рассосется и будет выведен из организма, — пояснил док. — Дискомфорт исчезнет через день-два. Он коротко вдохнул и приоткрыл рот, как будто собираясь продолжить, Фенхель приготовился выслушать подробности самой процедуры или медицинские рекомендации, но Минце сомкнул губы и ничего больше не произнес. Он вообще был скуп на слова — кроме диагноза и назначения на очередной регенерационный курс, Фенхель и на осмотре от него мало чего дождался: «Разденьтесь. Оденьтесь. Раскройте — закройте рот». Зажимы щелкнули, медбот вытащил распорки. Отстегнулись и втянулись в пазы ремни. Фенхель с трудом свел вместе потерявшие чувствительность челюсти. Вялая слабость в плечах и руках не отпускала. Он собрался с силами и поднялся с кресла — док отступил с его пути. Движения его были выверенными и плавными, так движется хирургическая игла. Или скальпель. — Это последнее посещение медблока. Вы здоровы, лейтенант Фенхель. Фенхель постоял на месте и тупо помотал отяжелевшей головой. Томительное ожидание требовало чего-то еще. Впрочем, чего-то — слишком неопределенно, а Фенхель точно понимал чего. — Но у меня есть еще жалобы, — сказал он. — На боль. Задубевший от заморозки распухший язык с трудом поворачивался во рту — Здесь, — голос звучал скрипуче и чужеродно. Фенхель прижал ладонь к левой стороне груди и поднял на дока глаза. — Сделай так опять. Как тогда. Ты же можешь. На шее фантомным огнем вспыхнули и запульсировали следы — самого первого, внезапного, как обвал, прикосновения: треск латекса, незащищенная, голая кожа ладоней — не по-врачебному горячая и сухая, горло в тисках, нарастающий жар, ломота, яркий фейерверк из искр боли и сладости — и нежданная, давно забытая свобода дышать. Минце посмотрел на него: не в лицо, а ниже — на то место, которое он прикрывал рукой, и отрицательно качнул головой. — У вас кардиоимплантат. Он не может болеть. — Но болит, — упрямо возразил Фенхель. …Перец плюхнулся рядом на подлокотник дивана, бесцеремонно навалившись сверху. Фенхель потерял равновесие и вынырнул из прохладной полудремы в булькающее варево переполненной штаб-компании. На плечо опустилась чужая ладонь. — Чисто между нами, — нагнувшись к его уху, негромко сказал Перец. — Как оно вообще? Стоит суетиться или ничего особенного? Фенхель повернул голову и сфокусировал на нем взгляд. Прищуренные вишневые глаза привычно лучились едва сдерживаемым смехом. Чего-то всегда не хватало Фенхелю, чтобы поверить в искренность их веселья. — А? — откликнулся он без выражения. — Нет, я-то, разумеется, не претендую, — поднял ладони Перец. — Терпеть не могу запаха йода. Пустое любопытство. — А? — тем же тоном повторил Фенхель. Перец сочувственно улыбнулся. — Ну, ладно. Не расстраивайся, — пожал он плечами. — Еще не вечер. Досада, на которой поймал себя Фенхель, рождала внутри глухое раздражение. — Понятия не имею, о чем ты, — сказал он, — но случись что, ты будешь последним, кому я о чем-либо расскажу. Перец рассмеялся. — Врешь. Я буду первым, — он хлопнул Фенхеля по плечу. — Откуда, ты думаешь, я в курсе всего, что здесь происходит? Если все знают, какое я трепло, то почему продолжают сливать мне свои маленькие грязные секреты? — Потому что ты охуенный, конечно? — приподняв бровь, предположил Фенхель. — Это само собой, — хмыкнул Перец. — А еще я единственный, кому тут есть до чего-то дело. В отличие от остальных, мне действительно интересно. Так что, когда наша карболовая принцесса тебе наконец даст, похвастаться ты прибежишь именно ко мне. Фенхель толчком спихнул Перца с подлокотника, и тот едва не упал, но только рассмеялся. — Заметь, я сказал «когда», а не «если», — сказал он. — Значит, в тебе не сомневаюсь. — Съеби, — без особой злобы сказал Фенхель. Продолжать пикировку было лень. Что-то царапающее: то ли тоска, то ли странное предчувствие — скреблось за грудиной. Хотелось разогнать смутное недовольство до понятной и простой злости, закуситься с кем-нибудь — не с Перцем, само собой, — и вломить. Или получить от других по полной. Фенхель скрипнул зубами. — Что-то действительно происходит, — повторил он мысль Кервеля. К его словам он в последнее время склонялся больше, чем к мнению Мака. Перец недоуменно отстранился и странно посмотрел. Фенхель дернул плечом. Ему показалось, что вечно искрящиеся смехом глаза Перца на миг потухли и взгляд его разом стал тяжелым и пустым. Но скорее всего, это была лишь игра воображения, потому что Перец тут же весело ткнул его в бок. — Не кисни, неудачник. Будет и на твоей улице праздник. …Зеленая стрелка недовольно мигала, указывая острием к выходу. Процедура закончена, — в третий раз завел свою песню гид, — следующее посещение медблока согласно плановому графику осмотров. — У меня боли, — повторил Фенхель. Он старательно выровнял дыхание, удерживая пульс на границе нормы, и сделал небольшой шаг к двери. Системе достаточно было мизерного повода для перехода в тревожный режим, не стоило ее провоцировать. — Отключи ее, — попросил он. Минце стоял посреди процедурной как часть оборудования. Застывший в ожидании команды медбот — и тот выглядел более живым. Что-то заставляло Фенхеля упрямиться и вопреки всему ждать, что док передумает. Стрелка нервно моргнула и тут же сменила цвет на алый. Процедура закончена. Лейтенант Фенхель, покиньте медблок. Бесцветная приветливость голосового сигнала сменилась металлической жесткостью, Фенхель бросил последний просящий взгляд на дока, но Минце был похож на манекен за стеклянной перегородкой витрины. Лейтенант Фенхель, покиньте медблок. Он отвернулся и поплелся к выходу. — Контрольный осмотр, — произнес Минце, когда он почти пересек границу процедурной и коридора. — Код двадцать. Основание: жалоба пациента. Стрелка погасла. Фенхель остановился. — В кабинет? — не оборачиваясь, спросил он. Медленно и молча Минце направился к нему. Двигался он почти бесшумно, и его приближение Фенхель больше улавливал по колебанию воздуха, чем слышал. — Результаты экспресс-анализа при каждом посещении автоматически фиксируются в индивидуальной карте. Если ни один из показателей не выходит за пределы нормы, находиться в медицинском блоке пациентам можно строго ограниченное время по перечисленному списку причин. Этих причин очень мало. Попытки нарушения устава здравоохранительной системы наказуемы… — Мне грозит взыскание? — поинтересовался Фенхель. — Причем наказанию будет подвергнут не только пациент, заподозренный в симуляции, но и нарушивший устав врач. Фенхель чувствовал его дыхание на своем затылке — и знал, что ощущение ложное, Минце подошел не настолько близко, но именно поэтому не хотелось оборачиваться — иллюзия была хороша. — Вы абсолютно здоровы, лейтенант Фенхель. И единственное, что я могу сделать для вас, — проверить работу кардиоблока. Он развернулся и пошел к своим приборам. — Я не вру, — остановил его Фенхель. — Но электроника ничего не покажет, как не показали результаты анализа. Просто… посмотри, — попросил он. «Просто потрогай еще». Около минуты Минце был неподвижен, как витринная кукла. Фенхель ждал, по-прежнему стоя к нему спиной. Наконец медленно и неслышно док вернулся и встал напротив него. Глядя в пол, Фенхель дернул застежку комбеза вниз, высвободил руки и задрал нателку к шее. — Здесь, — показал он пальцем. Когда Минце поднес к его груди руку, Фенхель механически сглотнул — язык и небо все еще были нечувствительны — и поднял голову. Тонкая белесая пленка латекса с налетом талька отделяла пальцы дока от его кожи, и он смотрел на нее гипнотизирующе, почти ненавидя. Угол рта у дока едва заметно дернулся вверх, прежде чем тот подцепил большим и указательным край перчатки и аккуратно, скользящим змеиным движением обнажил кисть. От его прикосновения стало так же жарко, как в первый раз. Фенхель подумал: было бы неплохо, если бы остался ожог, но это вряд ли. Он считал удары, замерял время между вдохом и выдохом, действовал по инструкции, но за грудиной больно колотилось, чем дальше, тем сильнее, хаотичнее, резче, так что к концу осмотра ему захотелось разодрать замороженное горло и выковырять сердечный блок с мясом, в которое он врос, оборвать сосуды — и пусть бы хлестало горячим фонтаном. Пожалуй, такой смерти он всегда и хотел. — Так ведь не должно быть? — спросил он у дока. — Можешь что-то сделать? Фенхель накрыл бы его кисть своей, если бы не оцепенел от контакта и безумного галопа внутри. Доктор Минце покачал головой, но не отнял ладони. — Это к механику? — Запрос: техническая документация на изделие… — он сделал паузу и послушный экран вывел перечнем все биопротезы Фенхеля, — СИ-25-У, серийный номер Е284765, — задиктовал Минце в медкарту. — Запрос: консультация трансплантолога… Запрос: параметры работы сердечных блоков в режиме… От размеренного темпа и звука его голоса исступленная пульсация импланта понемногу стихала. Ребра перестали судорожно подниматься, горло отпустил перекрывающий кислород ворот, стало хорошо и тепло. Глотнув воздуха, Фенхель поплыл и качнулся вперед. Ни на долю секунды не прервав диктовки, док убрал руку и отступил на полшага дальше. Фенхель очнулся от наваждения. Он стоял, продолжая держать задранное белье у шеи. —…панические атаки… — мелькнуло знакомое в потоке медицинских слов. Фенхель оправил одежду. — У меня нет и никогда не было панических атак, — сказал он, сам не зная зачем. К манере дока игнорировать любое его слово он уже привык, она даже перестала задевать его самолюбие. Разве только чуть-чуть. — О дате следующего посещения вы будете уведомлены дополнительно, лейтенант Фенхель, — закончив с картой, сообщил Минце. — Вопросы? У ног загорелась зеленая стрелка к выходу. На автомате Фенхель едва не отрапортовал: никак нет, герр доктор, — но спохватился и больше из детского упрямства или вредности кивнул: — Один. Если позволишь. На мертвенно красивом лице Минце на мгновение дрогнули ресницы: растерянно и мягко. Однако стеклянной прозрачности манекеновые глаза по-прежнему ничего не выражали. Док смотрел мимо Фенхеля, и по всему его виду нельзя было прочитать ничего, даже усталого желания побыстрее избавиться от надоедливого пациента. — У тебя не бывает чувства, что все вокруг изменилось, но ты не можешь понять в чем? — спросил Фенхель.