Кукла

Лампы были выключены, неверный белесый свет поднимался от панелей по периметру пола, как испарения. Глаза Минце были открыты. Он откинул голову на заведенную за шею руку, острый локоть торчал вверх, отблеск монитора очерчивал строгий контур подбородка. Фенхель подумал, что не представляет Минце спящим. Он гадал о том, слышал ли док его бредовую историю или в его начинку все-таки вшита функция отключения информационных помех. Никакого отклика нельзя было прочесть ни в успокоенно сжатых губах, ни в мерном моргании ресниц, ни в бездвижности лежащей на подлокотнике кисти другой руки. Красивые пальцы обхватывали мягкую ручку — Фенхель медленно переводил взгляд с одного на другой, будто облизывая. В полутьме и тишине еще острее хотелось тактильного контакта. — Существо в виде человека с головой быка физиологически нежизнеспособно, — неожиданно произнес Минце. — Это анатомическая бессмыслица. Позвоночный столб любого прямоходящего не смог бы уравновесить лицевую часть черепа, а рога создавали бы критическую компрессионную нагрузку на межпозвоночные диски. Торс андроидного типа не вместил бы многокамерный желудок и необходимой длины кишечник… Док говорил, не глядя на него, куда-то в потолок — тем же тоном, что надиктовывал данные в карту. Фенхель потрясенно замер. Что-то непреодолимо притягательное было для него в самом холоде механического голоса, но дело было не только в этом. Док мало обращался к нему, почти не реагировал на его слова и никогда — ни разу — с ним не разговаривал, ни один их обмен репликами нельзя было назвать диалогом. — А кроме того, строение зубов не допускало бы у существа такого вида плотоядного характера питания: у быков нет резцов на верхней челюсти, только десенная пластина, они не способны откусывать или раздирать пищу, подобно хищникам, только особым образом захватывать и срезать, прижимая зубами нижней челюсти, но эти зубы недостаточно остры, чтобы повредить кожную, мышечную или жировую ткани. Человекобык, даже если бы он существовал, был бы способен убивать своих жертв, но не способен поедать их. Фенхель едва дышал, словно мог нарушить тихое безумие момента неосторожным звуком или движением, но, высказав мысль до конца, Минце замолк сам, и пауза тяжело повисла в воздухе. — Но Минотавр был человекобык, — выждав немного, произнес Фенхель, — почему бы ему не разделывать тела, не отрезать мясо с костей ножом и не рубить его на мелкие части? …При перевязке док предусмотрительно наблюдал за манипуляциями бот-анализатора с безопасного расстояния. Мягкие браслеты все еще стягивали запястья Фенхеля, но подушечки пальцев хранили ощущение неестественной гладкости чужой кожи, а голодное воображение морочило голову ложной памятью о трепете ресниц и ответной дрожи от прикосновения. — Твоя должность предполагает свободное время? — без малейшей надежды на успех начал Фенхель. — Если ты не андроид, тебе требуется отдых. Никто не диктует наемному персоналу, где он должен находиться после службы. С преувеличенным вниманием Минце следил, как по микрону ложится на площадь поражения гель-субстрат — Ты ведь не боишься меня? — перескочил пару звеньев логической цепи Фенхель. — Я привязан к кровати и еще слаб. То же, что с Минце было плохо, было в чем-то и хорошо — не имело значения, что говорить, в какой последовательности и в какой форме. Что бы ни исходило от Фенхеля, все отправлялось в информационный отстойник, а затем удалялось без анализа сути и попыток синхронизации систем. — Что тебе грозит, если ты зайдешь сюда перед уходом? Ненадолго. — Он озвучивал вслух импровизированную фантазию, как пьяный. Отрешенная бесчувственность дока отключала и стыд, и гордость, позволяя не беспокоиться о последствиях. — Посиди со мной, — попросил он. — Я могу рассказать тебе что-нибудь, чего ты не знаешь. Ты мог бы рассказать мне то, чего не знаю я. Люди так делают. Почему не ты? Бионический материал нанесен, — сообщило голосовое сопровождение. Без одеяла и одежды, с разведенными в стороны и зафиксированными запястьями и щиколотками Фенхель почувствовал себя пришпиленной булавками бабочкой — одной из тех, что он видел в Старом музее, — и поднял глаза к монитору, чтобы не видеть собственного изуродованного и не восстановленного пока тела. Док окинул его равнодушно-медицинским взглядом: от корней волос до пальцев на ногах, и Фенхеля охватил озноб. В продезинфицированной прохладе бокса стало мучительно неуютно. Обработанную гелем рану стянуло и пульсирующе покалывало. Перевязка, — доложила программа. Фенхель смог не зашипеть, только поморщился. — Придешь? — процедил он сквозь зубы. — Обезболивающее, — распорядился Минце, добавив название препарата и дозу. — Мог же он своими бычьими зубами пережевывать фарш? Минце повернул голову в его сторону. Влажно блеснули белки, ночная подсветка выхватила четкий абрис лица в три четверти: лоб, надбровная дуга, скула, ровная линия щеки до подбородка. — Да, — на полном серьезе ответил Минце. — Но его пищеварительная система должна была содержать ферменты, расщепляющие животный белок. — Может быть, поэтому он был довольно скромен в аппетитах? — предположил Фенхель. — Семи юношей и семи девушек хватало ему на несколько лет. Возможно, он как-то консервировал их и использовал понемногу в качестве добавки к обычному рациону или как деликатес — нечто вкусное, но вредное для его желудочно-кишечного тракта. И зубов. — Такое не исключено, — подумав, согласился док. Его черты не дрогнули, не выдали никакой отличной от безучастия реакции: ни улыбки, ни скепсиса, ни раздражения. Но Фенхелю было все равно. Ему все нравилось и так: нравилось смотреть на Минце, слушать его, нравилось говорить с ним — неважно, о чем и как, нравилось его присутствие рядом. — Это была шутка, — все-таки сказал он. — Ирония, — поправил док. — Я понимаю такие вещи. Просто не умею поддерживать в беседе. — Он помолчал и то ли колеблясь, то ли нехотя прибавил: — Это было забавно. Фенхель всегда считал смех единственной адекватной оценкой шутки, но екнувшее сердце вынуждало признать, что сказанное доком стало лучшим комплиментом его сомнительному чувству юмора за всю жизнь. — Мог бы улыбнуться. Это же ты умеешь? — Умею. Но улыбка не должна быть произвольным актом. В этом случае она теряет смысл. Очень хотелось узнать, когда и что заставляло Минце улыбаться непроизвольно и случалось ли такое вообще, но Фенхель сдержал любопытство. — Почему именно эта история? — спросил док. Фенхель пожал плечами. — Не знаю. Но ты ведь ее не слышал? — Минце покачал головой. — Значит, условие выполнено. Теперь твоя очередь рассказывать, — как можно увереннее сказал Фенхель.