Кукла

Фенхель, поколебавшись, толкнул дверь штаб-компании, переступил порог и остановился у входа. Никто не посмотрел на него в упор, но никто и не отвернулся — так, по касательной скользнули невнятными взглядами, неопределенно повели бровью или двинули плечом, безадресно взмахнули кистью руки со сложенными пальцами, дернули вниз подбородок — при желании любой жест можно было бы трактовать как приветственный и подойти, присоединиться к игре, ставкам или разговору, но желания у Фенхеля не было. Он поискал глазами — Перец в самом деле обнаружился здесь: он сидел один, спиной к двери, у центральной части разбитого на секции панорамного иллюминатора, положив ноги на выпуклую часть рамы. Фенхель направился к нему. Длинный застекленный отросток общего зала всегда называли «аквариумом». А Фенхель не любил чувствовать себя рыбой. Вплавленные в панели корпуса стёкла разных форм и размеров: скругленные углы, изгибы, выверты, странные пропорции и соотношения (прямолинейность линий вредна глазу и плохо воздействует на психику личного состава, значилось в инструкции изготовителей стандартных модулей) — сходились в центре к огромному круглому окну. Здесь могло бы быть красиво — в каком-нибудь другом месте, где за мультифильтром можно было наблюдать хоть что-то, кроме чернильной, затягивающей в себя воронки темноты. Но когда всходила Алая, все только заступали на посты, принимали и сдавали дежурства и помедитировать на бесплодный ландшафт последнего бастиона Рубежей было некогда. В зените Алая затапливала собой все, просачиваясь сквозь защиту пурпурным концентратом, а кровавый закат ее был слишком поспешен, чтобы им насладиться, и кроме того, через три неполных раза он совпадал с пришествием Голубой. Алая прерывала общение сполохами ссор, будила в душе беспричинную тревожность и раздражение, рождала усталость и пахла дурными предчувствиями, и все же ее присутствие в сравнение не шло с явлением на небосклоне Голубой, которую Фенхель сносил как изматывающую тяжелую болезнь — и был в этом, конечно, не одинок. Если Алая текла, как ноющая зубная боль, размывая и подтачивая терпение постепенно, то Голубая сразу пронзала до мозга костей, дергала за нити нервов, парализовала нестерпимой, неконтролируемой тоской. Свет ее проникал в сознание миллардами игл, острых скальпелей и изуверских крючков, добирался до самого сокровенного и безжалостно выковыривал с мясом. Она абортировала душу. В пору голубого рассвета штаб-компанию стерилизовало всесожигающим холодом, гноящиеся раны затяжных, глубоких конфликтов, порожденных ее ядом, могли не зарастать годами, на время ее активности казармы перекрывали куполами, а офицерский состав без необходимости не покидал кают. Перец сидел перед иллюминатором, как перед экраном, неподвижно и молча. Фенхель подтащил мягкое кресло от углового окна к центральному и без лишних приветствий устроился рядом. На его маневр Перец не отреагировал никак. — Что ты знаешь о новом интенданте? — Фенхель впустую подождал ответа. — Андреус. Кем он был на Материке, за что сослан на Рубежи? Перец продолжал пристально вглядываться в черноту за стеклом. — Брось, — сказал Фенхель. — Ты не мог не интересоваться им, ты был в курсе всего, что здесь происходит. Он перевел глаза туда же, куда смотрел Перец, но кроме отражения в стекле — два заострившихся лица, две пары глаз с пытливым взглядом, два набора одинаковых знаков на униформе — ничего не видел. — Никогда не любил это место, — сказал он. — Невозможно не чувствовать себя здесь выставленным на витрине и не думать о том, кто и зачем может на тебя глазеть. — С той стороны Рубежей? — то ли уточнил, то ли сыронизировал Перец. Фенхель не стал развивать тему. Он пришел не для того. — Хоть что-нибудь об интенданте ты слышал. Перец нехотя оторвался от своего занятия и повернул к нему голову. Любопытство тронуло его черты. — Не понимаю тебя, — сказал он. — Если тебя не интересуют удовольствия, тогда что? Почему ты просто не возьмешь его? Этого мало? Это слишком примитивно? — Перец отвернулся, но больше не вглядывался за окно, смотрел перед собой. — Непримитивные вещи добавляют жизни остроты, но отнимают радость. Не подменяй потребности желаниями и не будешь разочарован. — Мне нужен был твой мудрый совет, — вздохнул Фенхель. — Спасибо. — Если кукла-док не андроид, как ты утверждаешь, — продолжил Перец, — тогда что он такое? Только не говори, что полиморф. — Веришь в полиморфов? — ушел от ответа Фенхель. — Говорят, на Тау есть озера с медузами, которых специально выращивают антропоморфными. Никогда не понимал, для кого. А вот же... Перец улыбнулся. — Что-то финансовое, афера, — сдавшись, наконец сказал он. — Увод денег с армейских счетов. Растрата. Цепь каких-то махинаций. Глубже я не копал — скучно, как и он сам. А тебе зачем? — Да так. — Интендант Андреус вряд ли серьезный повод для ревности, если это медицинское «само совершенство», чем бы оно там ни было, ведется на тебя. Это была ложь — и слишком грубая лесть, чтобы на нее купиться, но Фенхелю поневоле стало и горячо, и лестно. — Ты его раздевал? Тискал? Все функциональные отверстия на месте, проверял? — Перегнувшись назад, чтобы услышать ответ, Перец прищурился и хмыкнул. — И каково на ощупь? — Идеально, — не соврал Фенхель.